Закон

Предисловие

Уолтер Э. Уильяме

Мне, должно быть, было лет сорок, прежде чем я прочитал классический труд Фредерика Бастиа «Закон» . Анонимный человек, которому я буду вечно благодарен, прислал мне экземпляр по почте без моего запроса. После прочтения книги я убедился, что гуманитарное образование без знакомства с Бастиа неполноценно. Чтение Бастиа заставило меня остро осознать все потраченное впустую время, а также разочарование от блуждания по тупикам в попытке упорядочить свою философию жизни. «Закон» не столько привел меня к философскому обращению, сколько внес порядок в мое мышление о свободе и справедливом поведении человека.

Многие философы внесли важный вклад в дискуссию о свободе, и Бастиа — один из них. Но величайший вклад Бастиа заключается в том, что он вывел эту дискуссию из «башни из слоновой кости» и сделал идеи о свободе настолько ясными, что их могут понять даже неграмотные, а сторонники государственного вмешательства не могут их завуалировать. Ясность имеет решающее значение для убеждения наших сограждан в моральном превосходстве личной свободы.

Как и другие, Бастиа осознавал, что наибольшую угрозу свободе представляет собой правительство. Обратите внимание на ясность его высказываний, помогающих нам распознать и понять злодеяния правительства, такие как легализованное грабеж. Бастиа говорит: «Смотрите, если закон отнимает у одних то, что им принадлежит, и отдает это другим, кому не принадлежит».

________

Уолтер Э. Уильямс — заслуженный профессор экономики имени Джона М. Олина в Университете Джорджа Мейсона, Фэрфакс, Вирджиния.

 

«Принадлежать. Посмотрите, приносит ли закон пользу одному гражданину за счет другого, заставляя его делать то, что сам гражданин не может сделать, не совершив преступления». С таким точным описанием легализованного грабежа мы не можем отрицать вывод о том, что большинство действий правительства, включая наши, представляют собой легализованный грабеж, или, ради современности, легализованное воровство.

Фредерик Бастиа вполне мог бы быть единомышленником тех, кто подписал нашу Декларацию независимости. Видение свободы и надлежащей роли правительства, заложенное в бессмертных словах подписавших Декларацию, выражено в следующих истинах: «Мы считаем самоочевидными следующие истины: все люди созданы равными, они наделены своим Создателем определенными неотъемлемыми правами, среди которых - жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждаются правительства среди людей...». Бастиа повторяет это же видение, говоря: «Жизнь, способности, производство - иными словами, индивидуальность, свобода, собственность - это и есть человек. И несмотря на хитрость искусных политических лидеров, эти три дара Божьи предшествуют всему человеческому законодательству и превосходят его». Бастиа привел те же доводы в пользу существования государства, что и наши отцы-основатели, заявив: «Жизнь, свобода и собственность существуют не потому, что люди создали законы. Напротив, именно тот факт, что жизнь, свобода и собственность существовали прежде, побудил людей создать законы». Нигде не было более точных изложений естественных или данных Богом прав, чем в нашей Декларации независимости и Законе .

Бастиа возлагал свои надежды на свободу в Соединенных Штатах.

Бастиа писал: «...посмотрите на Соединенные Штаты. Нет в мире страны, где закон соблюдается в большей степени в рамках своей надлежащей сферы: защиты свободы и собственности каждого человека. В результате этого, кажется, нет в мире страны, где общественный порядок зиждется на более прочном фундаменте». В 1850 году Бастиа отметил две области, в которых Соединенные Штаты отставали: «Рабство является нарушением свободы по закону. Защитный тариф является нарушением собственности по закону».

Если бы Бастиа был жив сегодня, он был бы разочарован нашей неспособностью удерживать закон в рамках его надлежащей сферы действия. За полтора века мы приняли более 50 000 законов. Большинство из них позволяют государству применять насилие против тех, кто не применял насилие против других. Эти законы варьируются от законов о запрете курения в частных заведениях и «взносов» в систему социального обеспечения до законов о лицензировании и минимальной заработной плате. В каждом случае человек, который решительно требует и защищает свое данное Богом право на неприкосновенность частной жизни, в конечном итоге может быть убит нашим правительством .

Бастиа объясняет призывы к законам, ограничивающим мирный, добровольный обмен и наказывающим желание остаться в покое, тем, что социалисты хотят играть в Бога. Социалисты рассматривают людей как сырье, из которого формируются социальные объединения. Для них — элиты — «отношение между людьми и законодателем кажется таким же, как отношение между глиной и гончаром». И для людей, придерживающихся такого взгляда, Бастиа проявляет единственный гнев, который я нахожу в «Законе» , когда обрушивается на благодетелей и потенциальных правителей человечества: «Ах, вы, жалкие создания! Вы, которые считаете себя такими великими! Вы, которые считаете человечество таким малым! Вы, которые хотите всё реформировать! Почему бы вам не реформироваться самим? Этой задачи было бы достаточно».

Бастиа был оптимистом, который считал, что красноречивые аргументы в защиту свободы могут спасти положение; но история не на его стороне. История человечества — это история систематического, произвольного злоупотребления и контроля со стороны элиты, действующей в частном порядке, через церковь, но в основном через правительство. Это трагическая история, в которой сотни миллионов несчастных душ были убиты, в основном собственными правительствами . Историк, пишущий через 200 или 300 лет, может рассматривать свободы, существовавшие для крошечной части человечества, как существовавшие ранее.

 

* Смерть не является предусмотренным наказанием за неповиновение; однако смерть может наступить, если человек откажется подчиниться санкциям правительства за свое неповиновение.

 

Население, в основном в западном мире, существовало лишь на крошечном отрезке своей истории, в течение последних одного-двух столетий, как историческая диковинка, не поддающаяся объяснению. Этот историк мог бы также заметить, что эта диковинка была лишь временным явлением, и человечество вернулось к традиционному положению дел — произвольному контролю и злоупотреблениям.

Будем надеяться, что история докажет ошибочность этой пессимистической оценки. Глобальный крах респектабельности идей социализма и коммунизма дает проблеск надежды. Еще один обнадеживающий признак — технологические инновации, которые затрудняют правительству получение информации о своих гражданах и контроль над ними. Такие инновации, как доступ к информации, средства связи и электронные денежные транзакции, сделают попытки правительства контролировать граждан более дорогостоящими и менее вероятными. Эти технологические инновации все чаще позволят гражданам мира общаться и обмениваться информацией друг с другом без ведома, санкции или разрешения правительства.

Крах коммунизма и технологические инновации, сопровождаемые мощными организациями свободного рынка, продвигающими идеи Бастиа, — это самые оптимистичные вещи, которые я могу сказать о будущем свободы в Соединенных Штатах. Американцы несут огромное бремя и моральную ответственность. Если свобода умрет в Соединенных Штатах, ей суждено умереть повсюду. Более глубокое понимание ясных идей Бастиа о свободе стало бы важным шагом в возрождении уважения и любви, а также в возрождении духа свободы среди наших сограждан- американцев.

 

Закон

Закон извратился! И полицейские полномочия государства извратились вместе с ним! Закон, говорю я, не только отклонился от своего истинного предназначения, но и стал следовать совершенно противоположной цели! Закон стал орудием всяческой жадности! Вместо того чтобы пресекать преступления, сам закон виновен в злодеяниях, которые он должен был наказывать!

Если это правда, то это серьезный факт, и моральный долг обязывает меня обратить на это внимание моих сограждан.

Жизнь — это дар Божий.

Мы получили от Бога дар, который включает в себя все остальные. Этот дар — жизнь: физическую, интеллектуальную и нравственную.

Но жизнь не может существовать сама по себе. Создатель жизни доверил нам ответственность за её сохранение, развитие и совершенствование. Для этого Он наделил нас множеством удивительных способностей. И Он поместил нас в окружение разнообразных природных ресурсов. Применяя наши способности к этим природным ресурсам, мы превращаем их в продукты и используем их. Этот процесс необходим для того, чтобы жизнь могла идти своим предназначенным путём.

Жизнь, способности, производство — иными словами, индивидуальность, свобода, собственность — это и есть человек. И несмотря на хитрость искусных политических лидеров, эти три дара Божьи предшествуют всем человеческим законам и превосходят их.

Жизнь, свобода и собственность существуют не потому, что люди создали законы. Напротив, именно существование жизни, свободы и собственности до этого побудило людей к созданию законов.

Право и правительство: правильное определение

Что же такое закон? Это коллективная организация индивидуального права на законную защиту.

Каждый из нас имеет естественное право — данное Богом — защищать свою личность, свою свободу и свою собственность. Это три основных требования жизни, и сохранение любого из них полностью зависит от сохранения двух других. Ибо что такое наши способности, как не продолжение нашей индивидуальности? И что такое собственность, как не продолжение наших способностей?

Если каждый человек имеет право защищать — даже силой — свою личность, свою свободу и свою собственность, то отсюда следует, что группа людей имеет право организовывать и поддерживать общие силы для постоянной защиты этих прав. Таким образом, принцип коллективного права — его основание для существования, его законность — основан на индивидуальном праве. И общие силы, защищающие это коллективное право, логически не могут иметь никакой другой цели или никакой другой миссии, кроме той, для которой они выступают в качестве замены. Следовательно, поскольку отдельный человек не может на законных основаниях применять силу против личности, свободы или собственности другого человека, то общие силы — по той же причине — не могут на законных основаниях использоваться для уничтожения личности, свободы или собственности отдельных лиц или групп.

Подобное извращение силы в обоих случаях противоречило бы нашей предпосылке. Сила дана нам для защиты наших собственных индивидуальных прав. Кто осмелится сказать, что сила дана нам для уничтожения равных прав наших братьев? Поскольку ни один человек, действующий отдельно, не может законно использовать силу для уничтожения прав других, разве не следует логически, что тот же принцип применим и к общей силе, которая представляет собой не что иное, как организованное объединение индивидуальных сил?

Если это правда, то нет ничего более очевидного, чем следующее: закон — это организация естественного права на законную защиту. Это замена индивидуальных сил общей силой. И эта общая

сила должна делать только то, на что индивидуальные силы имеют естественное и законное право: защищать людей, свободы и собственность; отстаивать права каждого и обеспечивать торжество справедливости над всеми нами.

Справедливое и устойчивое правительство

Если бы нация была основана на таких принципах, мне кажется, что среди людей воцарился бы порядок, как в мыслях, так и в делах. Мне кажется, что такая нация имела бы самое простое, легко воспринимаемое, экономичное, ограниченное, ненасильственное, справедливое и долговечное правительство, какое только можно себе представить, — какой бы ни была его политическая форма.

При такой администрации каждый понимал бы, что обладает всеми привилегиями и обязанностями, присущими его существованию. Никто не стал бы спорить с правительством, при условии, что его личность уважалась бы, его труд был бы бесплатным, а плоды его труда были бы защищены от любых несправедливых нападок. В случае успеха нам не пришлось бы благодарить государство за наши достижения. И наоборот, в случае неудачи мы бы не стали винить государство в своих несчастьях, так же как фермеры не стали бы винить государство из-за града или заморозков. Влияние государства ощущалось бы лишь через бесценные блага безопасности, обеспечиваемые этой концепцией управления.

Можно также утверждать, что благодаря невмешательству государства в частные дела наши потребности и их удовлетворение развивались бы логично. Мы бы не видели бедные семьи, стремящиеся к литературному образованию прежде, чем получить хлеб. Мы бы не видели городов, заселенных за счет сельских районов, и сельских районов за счет городов. Мы бы не видели масштабных перемещений капитала, рабочей силы и населения, вызванных законодательными решениями.

Эти вызванные государством перемещения населения делают источники нашего существования неопределенными и ненадежными. Более того, эти действия возлагают на правительство дополнительную ответственность.

Полное искажение закона

Но, к сожалению, закон отнюдь не ограничивается своими надлежащими функциями. И когда он выходит за рамки своих надлежащих функций, это происходит не только в каких-то незначительных и спорных вопросах. Закон заходит дальше; он действует в прямом противоречии со своей собственной целью. Закон используется для уничтожения собственной цели: он применяется для уничтожения справедливости, которую должен был поддерживать; для ограничения и уничтожения прав, которые его истинная цель заключалась в уважении. Закон предоставляет коллективную силу в распоряжение недобросовестных лиц, желающих без риска эксплуатировать личность, свободу и собственность других. Он превращает грабеж в право, чтобы защитить грабеж. И он превращает законную самооборону в преступление, чтобы наказывать за законную самооборону.

Как было осуществлено это извращение закона? И каковы были результаты?

Закон был извращен под влиянием двух совершенно разных причин: глупой жадности и ложной филантропии. Давайте поговорим о первой.

Роковая тенденция человечества

Самосохранение и саморазвитие — общие стремления всех людей. И если бы каждый пользовался неограниченным доступом к своим способностям и свободным распоряжением плодами своего труда, социальный прогресс был бы непрерывным, бесперебойным и неизменным.

Но есть и другая распространенная среди людей тенденция. При возможности они стремятся жить и процветать за счет других. Это не поспешное обвинение. И оно не исходит из мрачного и недоброжелательного духа. История свидетельствует об этом.

Свидетельством тому служат непрекращающиеся войны, массовые миграции, религиозные преследования, всеобщее рабство, нечестность в торговле и монополии. Это роковое желание берет

свое начало в самой природе человека — в том примитивном, универсальном и неукротимом инстинкте, который побуждает его удовлетворять свои желания с наименьшей возможной болью.

Имущество и грабеж

Человек может жить и удовлетворять свои потребности только непрестанным трудом; непрестанным применением своих способностей к природным ресурсам. Этот процесс является источником собственности.

Но верно и то, что человек может жить и удовлетворять свои потребности, присваивая и потребляя плоды труда других. Этот процесс является источником грабежа.

Поскольку человек от природы склонен избегать боли, а труд сам по себе является болью, то отсюда следует, что люди будут прибегать к грабежу всякий раз, когда грабеж легче, чем работа. История это ясно показывает. И в этих условиях ни религия, ни мораль не могут этому помешать.

Когда же прекращается грабеж? Он прекращается, когда становится более болезненным и опасным, чем труд.

Таким образом, очевидно, что надлежащая цель закона состоит в том, чтобы использовать силу его коллективного потенциала для пресечения этой пагубной тенденции к грабежу вместо служения обществу. Все меры закона должны защищать собственность и наказывать за грабеж.

Но, как правило, закон создается одним человеком или одним классом людей. А поскольку закон не может действовать без санкции и поддержки господствующей силы, эта сила должна быть доверена тем, кто создает законы.

Этот факт, в сочетании с пагубной склонностью человека удовлетворять свои потребности с наименьшими усилиями, объясняет почти повсеместное искажение закона. Таким образом, легко понять, как закон, вместо того чтобы пресекать несправедливость, становится непобедимым оружием несправедливости. Легко понять, почему закон

Законодатели используют его для того, чтобы в различной степени уничтожить у остального народа личную независимость путем рабства, свободу путем угнетения и собственность путем грабежа. Это делается в интересах того, кто издает закон, и соразмерно его власти.

Жертвы законного грабежа

Люди по своей природе восстают против несправедливости, жертвами которой они являются. Таким образом, когда грабеж организуется законом в интересах тех, кто этот закон создает, все ограбленные классы пытаются каким-то образом — мирными или революционными средствами — принять участие в законотворчестве.

В зависимости от уровня своего просвещения, эти угнетенные классы могут преследовать одну из двух совершенно разных целей, стремясь к политической власти: либо они хотят остановить законное грабеж, либо хотят принять в нем участие.

Горе нации, когда эта последняя цель возобладает среди массовых жертв законного грабежа, когда они, в свою очередь, захватят власть издавать законы!

До тех пор, пока это не произойдет, немногие занимаются законным грабежом многих, что является распространенной практикой, когда право участвовать в создании законов ограничено несколькими лицами. Но затем участие в создании законов становится всеобщим. И тогда люди стремятся уравновесить свои противоречащие интересы путем всеобщего грабежа. Вместо того чтобы искоренить несправедливость, существующую в обществе, они делают эту несправедливость всеобщей.

Как только разграбленные классы получают политическую власть, они устанавливают систему репрессий против других классов. Они не отменяют законный грабеж. (Для достижения этой цели потребовалось бы больше просвещения, чем они обладают.) Вместо этого они подражают своим злым предшественникам, участвуя в этом законном грабеже, даже если это противоречит их собственным интересам.

Как будто это необходимо, прежде чем воцарится справедливость, потому что

Каждый должен понести жестокое наказание — кто-то за свои злодеяния, а кто-то за непонимание.

Результаты законного разграбления

Невозможно привнести в общество более значительные перемены и большее зло, чем это: превращение закона в орудие грабежа.

Каковы последствия такого извращения? Для их описания потребовались бы целые тома. Поэтому мы должны ограничиться указанием на самые вопиющие.

Во-первых, это стирает из сознания каждого человека различие между справедливостью и несправедливостью.

Ни одно общество не может существовать, если законы не соблюдаются в определенной степени. Самый безопасный способ добиться соблюдения законов — сделать их достойными уважения. Когда закон и мораль противоречат друг другу, перед гражданином встает жестокий выбор: либо потерять чувство морали, либо потерять уважение к закону. Эти два зла имеют одинаково серьезные последствия, и человеку трудно сделать выбор между ними.

Природа права заключается в поддержании справедливости. Это настолько верно, что в сознании людей закон и справедливость — одно и то же. В каждом из нас заложена сильная склонность верить, что всё законное также законно. Это убеждение настолько распространено, что многие ошибочно считают, что всё «справедливо», потому что так поступает закон. Таким образом, чтобы грабеж казался справедливым и священным для многих совести, достаточно, чтобы закон его предписал и санкционировал. Рабство, ограничения и монополии находят защитников не только среди тех, кто от них получает выгоду, но и среди тех, кто от них страдает.

Если вы выскажете сомнение в моральности этих институтов, вам смело скажут: «Вы опасный новатор, утопист, теоретик, подрывник; вы разрушите фундамент, на котором зиждется общество».

Если вы читаете лекции по морали или политологии, вы обязательно найдете официальные организации, обращающиеся к правительству с петицией следующего содержания: «Наука больше не должна преподаваться исключительно с точки зрения свободной торговли (свободы, собственности и справедливости), как это было до сих пор, но и в будущем должна преподаваться, в частности, с точки зрения фактов и законов, регулирующих французскую промышленность (фактов и законов, противоречащих свободе, собственности и справедливости). Профессора, занимающие преподавательские должности, финансируемые государством, должны строго воздерживаться от малейшего нарушения уважения к действующим законам».

Таким образом, если существует закон, санкционирующий рабство или монополию, угнетение или грабеж в любой форме, о нем ни в коем случае нельзя упоминать. Ибо как можно упомянуть о нем, не подорвав уважение, которое он внушает? Более того, нравственность и политическая экономия должны преподаваться с точки зрения этого закона; исходя из предположения, что это справедливый закон просто потому, что это закон.

Всеобщее избирательное право?

Еще одним следствием этого трагического искажения закона является то, что оно придает чрезмерное значение политическим страстям и конфликтам, а также политике в целом.

Я мог бы доказать это утверждение тысячей способов. Но в качестве иллюстрации я ограничусь темой, которая в последнее время занимает умы всех: всеобщее избирательное право.

Последователи руссоистской школы мысли, которые считают себя значительно продвинутыми, а я считаю отстающими на двадцать веков, не согласятся со мной в этом вопросе. Но всеобщее избирательное право — в самом строгом смысле этого слова — не относится к числу тех священных догматов, подвергать сомнению или пересматривать которые является преступлением. На самом деле, против всеобщего избирательного права могут быть выдвинуты серьезные возражения.

 

* Генеральный совет производителей, сельского хозяйства и торговли, 6 мая 1850 г.

 

Во-первых, слово «всеобщий» скрывает грубую ошибку. Например, во Франции проживает 36 миллионов человек. Таким образом, чтобы сделать избирательное право всеобщим, должно быть 36 миллионов избирателей. Но самая расширенная система позволяет голосовать только 9 миллионам человек. Три человека из четырех исключены. Более того, их исключает четвертый. Этот четвертый человек выдвигает принцип недееспособности в качестве причины исключения остальных. Всеобщее избирательное право, следовательно, означает всеобщее избирательное право для тех, кто дееспособен. Но остается вопрос факта: кто дееспособен? Являются ли недееспособными только

несовершеннолетние, женщины, душевнобольные и лица, совершившие определенные тяжкие преступления?

Более детальное изучение вопроса показывает нам мотив, который обуславливает право голоса предположением о недееспособности. Мотив заключается в том, что избиратель осуществляет это право не только для себя, но и для всех.

В этом отношении наиболее расширенная и наиболее ограниченная системы добровольных медицинских услуг схожи. Различия заключаются лишь в том, что именно считается нетрудоспособностью. Это не принципиальное различие, а лишь степень различия.

Если, как утверждают республиканцы современных греческих и римских школ мысли, право голоса предоставляется с рождением, то было бы несправедливо, если бы взрослым запрещали голосовать женщинам и детям. Почему им запрещают? Потому что их считают неспособными. А почему неспособность является мотивом для исключения? Потому что последствиями своего голоса страдает не только избиратель; потому что каждый голос затрагивает и влияет на всех членов общества; потому что люди в обществе имеют право требовать гарантий в отношении действий, от которых зависят их благополучие и существование.

Я знаю, что можно было бы сказать в ответ на это; какими могли бы быть возражения. Но это не место для исчерпывающего изложения полемики подобного рода. Я лишь хочу отметить, что эта полемика вокруг всеобщего избирательного права (а также большинства других политических вопросов), которая

Если бы закон всегда был таким, каким он должен быть, он бы почти полностью утратил свое значение, поскольку он взбудоражил бы, взволновал, побудил к свержению наций и привел бы к краху целых государств.

В самом деле, если бы закон ограничивался защитой всех людей, всех свобод и всей собственности; если бы закон был не чем иным, как организованным объединением права человека на самооборону; если бы закон был препятствием, сдерживающим фактором, карателем всех притеснений и грабежей — разве мы, граждане, стали бы тогда много спорить о масштабах избирательного права?

В этих обстоятельствах, вероятно ли, что расширение права голоса поставит под угрозу высшее благо — общественный порядок? Вероятно ли, что исключенные из общества классы откажутся мирно ожидать предоставления им права голоса? Вероятно ли, что те, кто имеет право голоса, будут ревностно защищать свои привилегии? Если бы закон ограничивался своими надлежащими функциями, интересы всех в законе были бы одинаковыми. Разве не ясно, что в этих обстоятельствах

те, кто голосует, не могут создавать неудобства?

А кто не голосовал?

Роковая идея законного грабежа

Но с другой стороны, представьте, что был введен этот роковой принцип: под предлогом организации, регулирования, защиты или поощрения закон отбирает собственность у одного человека и отдает ее другому; закон забирает богатство всех и отдает его немногим — будь то фермеры, промышленники, судовладельцы, художники или комики. В таких обстоятельствах, безусловно, каждый класс будет стремиться постичь закон, и это логично.

Исключенные классы будут яростно требовать своего права голоса — и скорее свергнут общество, чем откажутся от него, чтобы его получить. Даже нищие и бродяги докажут вам, что они тоже имеют неоспоримое право голоса. Они скажут вам:

«Мы не можем купить вино, табак или соль, не заплатив налог. И часть налога, который мы платим, по закону предоставляется — в виде привилегий и субсидий — людям, которые богаче нас. Другие же пользуются этим законом».

Поднять цены на хлеб, мясо, железо или ткань. Таким образом, поскольку каждый использует закон в своих интересах, мы тоже хотели бы использовать закон в своих интересах. Мы требуем от закона права на помощь , которое является грабежом бедняка. Чтобы получить это право, мы также должны быть избирателями и законодателями, чтобы организовать попрошайничество в больших масштабах для нашего класса, как вы организовали защиту в больших масштабах для своего класса. Не говорите нам, нищим, что вы будете действовать в наших интересах, а затем бросайте нам, как предлагает г-н Мимерель [производитель текстиля и политик], 600 000 франков, чтобы мы молчали, словно бросая

нам кость для грызения. У нас есть другие требования. И в любом случае, мы хотим торговаться за себя так, как торговались за себя другие классы!»

И что вы можете сказать в ответ на этот аргумент!

Пока признается, что закон может быть отвлечен от своей истинной цели — что он может попирать права собственности вместо того, чтобы защищать их, — каждый будет хотеть участвовать в его создании, либо чтобы защитить себя от грабежа, либо чтобы использовать его для грабежа. Политические вопросы всегда будут предвзятыми, доминирующими и всепоглощающими. Борьба будет разворачиваться у дверей Законодательного дворца, и борьба внутри него будет не менее ожесточенной. Чтобы понять это, едва ли нужно изучать то, что происходит во французских и английских законодательных органах; достаточно лишь понять суть вопроса, чтобы узнать ответ.

Нужно ли приводить доказательства того, что это отвратительное извращение закона является постоянным источником ненависти и раздора; что оно ведет к разрушению самого общества? Если такие доказательства необходимы, взгляните на Соединенные Штаты [в 1850 году]. Нет ни одной страны в мире, где закон соблюдался бы в большей степени в рамках своей надлежащей сферы: защиты свободы и собственности каждого человека. Вследствие этого, кажется, нет ни одной страны в мире, где общественный порядок опирался бы на более прочный фундамент. Но даже в Соединенных Штатах есть две проблемы — и только две — которые всегда угрожали общественному порядку.

Что это за две проблемы? Это рабство и таможенные пошлины.

Это единственные два случая, когда, вопреки общему духу республики Соединенных Штатов, закон приобрел характер расхитителя.

Рабство по закону является нарушением свободы. Защитный тариф по закону является нарушением права собственности.

Удивительно, что это двойное юридическое преступление — печальное наследие Старого Света — является единственной проблемой, которая может, и, возможно, приведет к краху Союза. Действительно, невозможно представить себе в самом сердце общества более поразительный факт, чем этот: закон стал орудием несправедливости . И если этот факт влечет за собой ужасные последствия для Соединенных Штатов, где истинное предназначение закона было искажено лишь в случаях рабства и таможенных пошлин, то каковы должны быть последствия для Европы, где искажение закона является принципом, системой?

Два вида грабежа

Господин де Монталамбер [политик и писатель], следуя мысли, изложенной в известном заявлении господина Карлье [начальника парижской полиции], сказал: «Мы должны вести войну против социализма». Согласно определению социализма, предложенному господином Шарлем Дюпеном [политическим экономистом], он имел в виду: «Мы должны вести войну против грабежа».

Но о какой добыче он говорил? Ведь существует два вида добычи: законная и незаконная.

Я не думаю, что незаконное грабеж, такое как кража или мошенничество, — которые уголовный кодекс определяет, предвидит и наказывает, — можно назвать социализмом. Не этот вид грабежа систематически угрожает основам общества. В любом случае, война против такого рода грабежа не ждала приказа этих господ. Война против незаконного грабежа ведется с начала света. Задолго до Февральской революции 1848 года — задолго до появления даже самого социализма — Франция

Для борьбы с незаконным грабежом были созданы полиция, судьи, жандармы, тюрьмы, темницы и эшафоты. Сам закон ведет эту войну, и я желаю и считаю, что закон всегда должен придерживаться такого отношения к грабежу.

Но так бывает не всегда. Иногда закон защищает грабеж и даже участвует в нем. Таким образом, выгодополучатели избавлены от позора, опасности и угрызений совести, которые иначе были бы связаны с их действиями. Иногда закон ставит весь аппарат судей, полиции, тюрем и жандармов на службу грабителям и рассматривает жертву — когда она защищается — как преступника. Короче говоря, существует законный грабеж , и именно об этом, несомненно, говорит г-н де Монталамбер.

Этот законный грабеж может быть лишь единичным случаем среди законодательных актов народа. В таком случае лучше всего стереть его с помощью минимума речей и порицаний — и несмотря на возмущение заинтересованных сторон.

Определение законного хищения

Но как выявить это законное хищение? Довольно просто. Посмотрите, отнимает ли закон у одних лиц то, что им принадлежит, и отдает это другим, кому это не принадлежит. Посмотрите, приносит ли закон пользу одному гражданину за счет другого, делая то, что сам гражданин не может сделать, не совершив преступления.

Тогда немедленно отмените этот закон, ибо он не только сам по себе является злом, но и благодатной почвой для дальнейших зол, поскольку провоцирует ответные меры. Если такой закон — который может быть единичным случаем — не будет отменен немедленно, он распространится, размножится и превратится в систему. Тот, кто извлекает выгоду из этого закона, будет горько

жаловаться, защищая свои приобретенные права . Он будет утверждать, что государство обязано защищать и поощрять его конкретную отрасль; что эта процедура обогащает государство, поскольку

защищаемая отрасль таким образом может тратить больше и платить более высокую заработную

плату бедным.

рабочие.

Не слушайте эту софистику, исходящую от заинтересованных лиц. Принятие этих аргументов приведет к тому, что законное грабеж станет неотъемлемой частью всей системы. На самом деле, это уже произошло. Нынешнее заблуждение — это попытка обогатить всех за счет всех остальных; сделать грабеж повсеместным под предлогом его организации.

Законное разграбление имеет много названий.

Законное разграбление может быть совершено бесконечным множеством способов. Таким образом, у нас есть бесконечное количество планов его организации: тарифы, защита, льготы, субсидии, поощрения, прогрессивное налогообложение, государственные школы, гарантированные рабочие места, гарантированная прибыль, минимальная заработная плата, право на льготы, право на орудия труда, бесплатный кредит и так далее, и так далее. Все эти планы в целом — с их общей целью законного разграбления — составляют социализм.

Итак, поскольку согласно этому определению социализм представляет собой свод доктрин, какое еще нападение можно на него нанести, кроме доктринальной войны? Если вы считаете эту социалистическую доктрину ложной, абсурдной и злой, то опровергните ее. И чем ложнее, абсурднее и злее она, тем легче будет ее опровергнуть. Прежде всего, если вы хотите быть сильными, начните с искоренения каждой частицы социализма, которая могла проникнуть в ваше законодательство. Это будет непростая задача. Господина де Монталамбера обвиняют в желании бороться с социализмом с помощью грубой силы. Его следует оправдать от этого обвинения, поскольку он ясно сказал: «Война, которую мы должны вести против социализма, должна быть в гармонии с законом, честью и справедливостью». Но почему господин де Монталамбер не понимает, что он попал в порочный круг? Вы бы использовали закон, чтобы противостоять социализму? Но именно на законе и основывается сам социализм. Социалисты стремятся к законному грабежу, а не к незаконному .

Социалисты, как и все другие монополисты, хотят сделать закон своим оружием. И если закон на стороне социализма, как его можно использовать против социализма? Ведь когда грабежу способствует закон, он не боится ваших судов, ваших жандармов и ваших

тюрьмы. Скорее, оно может обратиться к ним за помощью.

Чтобы предотвратить это, вы хотите исключить социализм из процесса принятия законов? Вы хотите запретить социалистам входить в Законодательный дворец? Я предсказываю, что вам это не удастся, пока законное разграбление остается главным делом законодательной власти. Нелогично — более того, абсурдно — предполагать обратное.

Выбор, стоящий перед нами

Вопрос о законном хищении должен быть решен раз и навсегда, и есть только три способа его решить:

1.      Немногие грабят многих.

2.      Все грабят всех.

3.      Никто никого не грабит.

Мы должны сделать выбор между ограниченным грабежом, всеобщим грабежом и полным отсутствием грабежа. Закон может следовать только одному из этих трех вариантов.

Ограниченное юридическое присвоение : эта система процветала, когда право голоса было ограничено. К этой системе можно было бы вернуться, чтобы предотвратить вторжение социализма.

Всеобщее правовое разграбление : Нам угрожает эта система с тех пор, как избирательное право стало всеобщим. Новоиспеченное большинство решило разрабатывать законы, основываясь на том же принципе правового разграбления, который использовали их предшественники, когда избирательное право было ограничено.

Никакого законного грабежа : это принцип справедливости, мира, порядка, стабильности, гармонии и логики. До самой смерти я буду провозглашать этот принцип со всей силой своих легких (которой, увы! слишком мало) .

 

* Примечание переводчика: На момент написания этого текста г-н Бастиа знал, что умирает от туберкулеза. В течение года он скончался.

 

И, если говорить откровенно, разве можно требовать от закона чего-либо большего, чем отсутствие грабежа? Может ли закон, который неизбежно требует применения силы, рационально использоваться для чего-либо, кроме защиты прав каждого? Я бросаю вызов любому, кто попытается расширить его применение за пределы этой цели, не извратив его и, следовательно, не обратив силу против права. Это самое фатальное и самое нелогичное социальное извращение, которое только можно себе представить. Следует признать, что истинное решение, так долго искомое в области социальных отношений, содержится в этих простых словах: Закон — это организованная справедливость .

Следует отметить следующее: когда правосудие организуется законом, то есть силой, это исключает идею использования закона (силы) для организации любой человеческой деятельности, будь то труд, благотворительность, сельское хозяйство, торговля, промышленность, образование, искусство или религия. Организация законом любой из этих сфер неизбежно разрушила бы саму суть организации — справедливость. Ведь как можно представить себе применение силы против свободы граждан без того, чтобы она также применялась против справедливости и, следовательно, действовала против её истинного предназначения?

Соблазнительная привлекательность социализма

Здесь я сталкиваюсь с самым распространенным заблуждением нашего времени. Недостаточно, чтобы закон был справедливым; он должен быть филантропическим. Недостаточно также, чтобы закон гарантировал каждому гражданину свободное и безобидное использование своих способностей для физического, интеллектуального и нравственного самосовершенствования. Вместо этого требуется, чтобы закон напрямую распространял благосостояние, образование и нравственность по всей стране.

В этом и заключается соблазнительная привлекательность социализма. И я еще раз повторяю: эти два способа применения закона находятся в прямом противоречии друг с другом. Мы должны сделать выбор между ними. Гражданин не может одновременно быть свободным и несвободным.

Господин де Ламартин однажды написал мне следующее: «Ваша доктрина — лишь половина моей программы. Вы остановились на свободе; я же продолжаю».

«К братству». Я ответил ему: «Вторая половина твоей программы уничтожит первую».

На самом деле, мне невозможно отделить слово «братство» от слова «добровольный» . Я совершенно не понимаю, как можно юридически обеспечить соблюдение братства , не уничтожая при этом свободу и, следовательно, не попирая справедливость .

Корни грабежа

Законное грабеж имеет две причины: одна из них, как я уже говорил, кроется в человеческой жадности; другая — в ложной филантропии.

На этом этапе, я думаю, мне следует пояснить, что именно я подразумеваю под словом «грабеж »

Я, в отличие от многих других, не использую это слово в каком-либо расплывчатом, неопределенном значении.

В переносном, приблизительном или метафорическом смысле. Я использую это слово в его научном понимании — как выражение идеи, противоположной идее собственности [заработная плата, земля, деньги или что-либо еще]. Когда часть богатства передается от лица, владеющего им, — без его согласия и без компенсации, силой или обманом — любому, кто им не владеет, тогда я говорю, что нарушается право собственности; что совершается акт грабежа.

Я утверждаю, что этот акт — именно то, что закон призван пресекать всегда и везде. Когда же сам закон совершает этот акт, который он призван пресекать, я говорю, что грабеж всё равно совершается, и добавляю, что с точки зрения общества и благосостояния эта агрессия против прав ещё хуже. Однако в случае законного грабежа лицо, получающее выгоду, не несёт ответственности за акт грабежа. Ответственность за этот законный грабеж лежит на законе, законодателе и самом обществе. В этом и заключается политическая опасность.

К сожалению, слово «грабеж» является оскорбительным. Я тщетно пытался найти безобидное слово, потому что ни за что не стал бы его искать.

 

*Примечание переводчика: Французское слово, использованное г-ном Бастиа, — spoliation (уничтожение имущества ).

 

Время — особенно сейчас — хочет добавить раздражающее слово к нашим разногласиям. Поэтому, поверят мне или нет, я заявляю, что не намерен нападать на намерения или мораль кого-либо. Скорее, я нападаю на идею, которую считаю ложной; на систему , которая представляется мне несправедливой; на несправедливость, настолько независимую от личных намерений, что каждый из нас извлекает из нее выгоду, не желая этого, и страдает от нее, не зная причины страданий.

Три системы грабежа

Искренность тех, кто выступает за протекционизм, социализм и коммунизм, здесь не подвергается сомнению. Любой автор, который бы это сделал, должен быть под влиянием политического духа или политического страха. Следует, однако, отметить, что протекционизм, социализм и коммунизм — это, по сути, одно и то же растение на трех разных стадиях своего развития. Можно лишь сказать, что легальное разграбление более заметно при коммунизме, потому что это полное разграбление; а при протекционизме — потому что разграбление ограничено определенными группами и отраслями. * Таким образом, из трех систем социализм является наиболее расплывчатой, наиболее неопределенной и, следовательно, наиболее искренней стадией развития.

Но искренние или неискренние намерения людей здесь не ставятся под сомнение. В самом деле, я уже говорил, что законное хищение частично основано на филантропии, хотя и ложной.

Исходя из этого объяснения, давайте рассмотрим ценность, происхождение и тенденцию этого народного стремления, которое утверждает, что всеобщее благосостояние достигается путем всеобщего грабежа.

 

*Если бы особая привилегия государственной защиты от конкуренции — монополия — была предоставлена во Франции только одной группе, например, рабочим-металлистам, то этот акт был бы настолько очевидным законным грабежом, что долго бы не просуществовал. Именно поэтому мы видим, как все защищенные профессии объединяются в общее дело. Они даже организуются таким образом, чтобы казаться представителями всех трудящихся. Инстинктивно они чувствуют, что законный грабеж скрывается путем его обобщения.

 

Закон - это сила.

Поскольку закон организует правосудие, социалисты задаются вопросом, почему бы закону не организовывать также труд, образование и религию.

Почему закон не следует использовать в этих целях? Потому что он не смог бы организовать труд, образование и религию, не разрушив при этом справедливость. Мы должны помнить, что закон

— это сила, и, следовательно, надлежащие функции закона не могут законно выходить за рамки надлежащих функций силы.

Когда закон и сила удерживают человека в рамках правосудия, они налагают лишь одно — отрицание. Они обязывают его лишь воздерживаться от причинения вреда другим. Они не нарушают ни его личности, ни его свободы, ни его собственности. Они защищают все это. Они носят оборонительный характер ; они в равной степени защищают права всех.

Закон — это негативное понятие.

Безвредность миссии, выполняемой в рамках закона и законной обороны, очевидна; ее полезность очевидна; и ее законность не может быть оспорена.

Как однажды заметил мой друг, это негативное понимание права настолько верно, что утверждение « цель закона — установить справедливость» не является строго точным. Следует сказать, что цель закона — предотвратить царство несправедливости . На самом деле, именно несправедливость, а не справедливость, существует сама по себе. Справедливость достигается только тогда, когда несправедливость отсутствует.

Но когда закон, посредством своего необходимого агента, силы, навязывает людям регулирование труда, метод или предмет образования, религиозную веру или вероисповедание, — тогда закон перестает быть негативным; он действует на людей позитивно. Он заменяет волю законодателя их собственной волей; инициативу законодателя — их собственной инициативой. Когда это происходит, людям больше не нужно обсуждать, сравнивать, планировать; закон делает все это за них. Интеллект становится бесполезной опорой для людей; они перестают быть

Мужчины теряют свою личность, свободу, собственность.

Попробуйте представить себе насильственное регулирование труда, которое не является нарушением свободы; насильственное перераспределение богатства, которое не является нарушением права собственности. Если вы не можете примирить эти противоречия, то вы должны сделать вывод, что закон не может организовать труд и промышленность, не организуя при этом несправедливость.

Подход политика

Когда политик наблюдает за обществом из уединения своего кабинета, его поражает зрелище неравенства, которое он видит. Он сетует на лишения, которые постигли многих наших братьев, лишения, которые кажутся еще более печальными на фоне роскоши и богатства.

Возможно, политику следует задаться вопросом, не является ли такое положение дел следствием старых завоеваний и грабежей, а также недавних законных расправ. Возможно, ему следует рассмотреть следующее утверждение: поскольку все люди стремятся к благополучию и совершенству, разве не будет достаточно справедливости, чтобы обеспечить максимальные усилия в направлении прогресса и максимально возможное равенство, совместимое с индивидуальной ответственностью? Разве это не будет соответствовать концепции индивидуальной ответственности, которую Бог предназначил для того, чтобы у человечества был выбор между пороком и добродетелью, а также вытекающее из этого наказание и награда?

Но политик никогда об этом не задумывается. Его мысли обращаются к организациям, объединениям и соглашениям — законным или кажущимся законными. Он пытается исправить зло, усиливая и увековечивая то самое, что и стало причиной этого зла: законное грабеж. Мы видели, что справедливость — это негативное понятие. Существует ли хотя бы одно из этих позитивных законных действий, которое не содержало бы принципа грабежа?

Закон и благотворительность

Вы говорите: «Есть люди, у которых нет денег», и обращаетесь к закону. Но закон — это не грудь, которая сама собой наполняется молоком. И молочные сосуды закона не снабжаются молоком из источника вне общества. Ничто не может попасть в государственную казну на благо одного гражданина или одного класса, если другие граждане и другие классы не были вынуждены внести туда деньги. Если каждый человек забирает из казны ту сумму, которую он в неё вложил, то, конечно,

закон тогда никого не грабит. Но эта процедура ничего не даёт людям, у которых нет денег. Она не способствует равенству доходов. Закон может быть инструментом выравнивания только тогда, когда он забирает у одних и даёт другим. Когда закон делает это, он становится инструментом грабежа.

Учитывая это, изучите защитные тарифы, субсидии, гарантированную прибыль, гарантированные рабочие места, программы помощи и социального обеспечения, государственное образование, прогрессивное налогообложение, беспроцентный кредит и общественные работы. Вы обнаружите, что они всегда основаны на законном грабеже и организованной несправедливости.

Закон и образование

Вы говорите: «Есть люди, которым не хватает образования», и обращаетесь к закону. Но сам по себе закон не является факелом знаний, освещающим всё вокруг. Закон распространяется на общество, где одни люди обладают знаниями, а другие нет; где одни граждане нуждаются в обучении, а другие могут учить. В вопросе образования у закона есть только две альтернативы: он может позволить этому процессу обучения и преподавания происходить свободно и без применения силы, или же он может навязывать человеческую волю в этом вопросе, отнимая у некоторых достаточно средств для оплаты труда учителей, назначенных правительством для бесплатного обучения других. Но во втором случае закон совершает юридическое хищение, нарушая свободу и собственность.

Закон и мораль

Вы говорите: «Вот люди, которым не хватает морали или религии», и обращаетесь к закону. Но закон — это сила. И нужно ли мне объяснять, насколько жестокой и тщетной является попытка применить силу в вопросах морали и религии?

Казалось бы, социалисты, какими бы самодовольными они ни были, не могли не видеть этого чудовищного правового грабежа, являющегося результатом таких систем и таких усилий. Но что же делают социалисты? Они ловко маскируют этот правовой грабеж от других — и даже от самих себя — под соблазнительными названиями братства, единства, организации и объединения. Поскольку мы требуем от закона так мало — только справедливости — социалисты тем самым предполагают, что мы отвергаем братство, единство, организацию и объединение. Социалисты клеймят нас именем индивидуалиста .

Но мы заверяем социалистов, что отвергаем только принудительную организацию, а не естественную. Мы отвергаем формы объединения, которые нам навязываются , а не свободные объединения. Мы отвергаем принудительное братство, а не истинное братство. Мы отвергаем искусственное единство, которое лишь лишает людей индивидуальной ответственности. Мы не отвергаем естественное единство человечества под властью Провидения.

Путаница терминов

Социализм, подобно древним идеям, из которых он происходит, размывает различие между правительством и обществом. В результате этого, всякий раз, когда мы возражаем против чего-либо, что делает правительство, социалисты делают вывод, что мы возражаем против этого вообще.

Мы не одобряем государственное образование. Тогда социалисты говорят, что мы против любого образования. Мы возражаем против государственной религии. Тогда социалисты говорят, что мы вообще не хотим никакой религии. Мы возражаем против равенства, обеспечиваемого государством. Тогда они говорят, что мы против равенства. И так далее, и так далее. Это как если бы социалисты обвинили нас в том, что мы не хотим, чтобы люди ели, потому что мы не хотим, чтобы государство выращивало зерно.

Влияние писателей-социалистов

Как вообще политики могли прийти к этой странной идее, что закон может порождать то, чего в нём нет — богатство, науку и религию, которые в позитивном смысле составляют процветание? Может быть, это результат влияния современных писателей на общественные дела?

Современные писатели — особенно представители социалистического направления — основывают свои различные теории на одной общей гипотезе: они делят человечество на две части. Люди в целом — за исключением самого писателя — составляют первую группу. Писатель, в одиночку, составляет вторую и самую важную группу. Несомненно, это самая странная и самонадеянная идея, когда-либо пришедшая в человеческий разум!

По сути, эти авторы, пишущие о государственных делах, начинают с предположения, что у людей нет внутренних средств различения; нет мотивации к действию. Авторы исходят из того, что люди — это инертная материя, пассивные частицы, неподвижные атомы, в лучшем случае — своего рода растительность, безразличная к собственному образу жизни. Они предполагают, что люди способны быть сформированы — волей и рукой другого человека — в бесконечное множество форм, более или менее симметричных, художественных и совершенных.

Более того, ни один из этих писателей, занимающихся вопросами государственного управления, не стесняется представлять себя — под титулом организатора, первооткрывателя, законодателя или основателя — воплощением этой воли и руки, этой универсальной движущей силы, этой созидательной мощи, чья возвышенная миссия состоит в том, чтобы превратить эти разрозненные материалы — людей — в общество.

Эти социалистические писатели смотрят на людей так же, как садовник смотрит на свои деревья. Подобно тому, как садовник прихотливо формирует деревья в виде пирамид, зонтиков, кубов, ваз, вееров и других форм, так и социалистический писатель причудливо формирует людей в группы, серии, центры, подцентры, соты, рабочие корпуса и другие вариации. И подобно тому, как садовнику нужны топоры, секаторы, пилы и ножницы, чтобы формировать свои деревья, так и...

Писатель-социалист нуждается в силе, которую он может найти только в законе, чтобы формировать людей. С этой целью он разрабатывает таможенные законы, налоговые законы, законы о помощи и законы об образовании.

Социалисты хотят играть в Бога

Социалисты рассматривают людей как сырье, из которого формируются социальные объединения. Это настолько верно, что, если у социалистов случайно возникают сомнения в успехе этих объединений, они требуют выделить небольшую часть человечества для экспериментов . Популярная идея опробования всех систем хорошо известна. И один социалистический лидер, как известно, всерьез требовал, чтобы Учредительное собрание выделило ему небольшой округ со всеми его жителями для проведения своих экспериментов.

Точно так же изобретатель создает модель, прежде чем построить полноразмерную машину; химик тратит впустую часть химикатов, а фермер - семена и землю, чтобы проверить свою идею. Но какая разница между садовником и его деревьями, между изобретателем и его машиной, между

химиком и его элементами, между фермером и его семенами! И со всей искренностью социалист

считает, что такая же разница существует между

Он и человечество!

Неудивительно, что писатели XIX века рассматривают общество как искусственное творение гения законодателя. Эта идея — плод классического образования — захватила всех интеллектуалов и известных писателей нашей страны. Для этих интеллектуалов и писателей отношения между людьми и законодателем кажутся такими же, как отношения между глиной и гончаром.

Более того, даже там, где они соглашались признать принцип действия в сердце человека и принцип проницательности в человеческом разуме, они считали эти дары Божьи роковыми. Они полагали, что люди, поддавшись влиянию этих двух даров, обречены на гибель.

Они предполагают, что если бы законодатели предоставили людям свободу следовать своим собственным склонностям, то они пришли бы к атеизму вместо религии, к невежеству вместо знаний, к бедности вместо производства и обмена.

Социалисты презирают человечество.

По мнению этих авторов, поистине, к счастью, Небеса наделили некоторых людей — губернаторов и законодателей — прямо противоположными склонностями, не только ради них

самих, но и ради всего остального мира! В то время как человечество тяготеет ко злу, законодатели стремятся к добру; в то время как человечество движется к тьме, законодатели стремятся к просветлению; в то время как человечество тянется к пороку, законодателей привлекает добродетель. Поскольку они решили, что это истинное положение дел, они требуют применения силы, чтобы заменить человеческие склонности своими собственными.

Откройте наугад любую книгу по философии, политике или истории, и вы, вероятно, увидите, насколько глубоко в нашей стране укоренилась эта идея — порождение классических исследований, мать социализма. Во всех них вы, вероятно, найдете представление о том, что человечество — всего лишь инертная материя, получающая жизнь, организацию, мораль и процветание от власти государства. И что еще хуже, будет утверждаться, что человечество стремится к деградации, и остановить этот нисходящий путь может только таинственная рука законодателя. Традиционная классическая мысль повсюду утверждает, что за пассивным обществом скрывается сила, называемая законом или законодателем (или называемая какой-либо другой терминологией, обозначающей некое неназванное лицо или лиц, обладающих бесспорным влиянием и авторитетом), которая движет, контролирует, приносит пользу и улучшает человечество.

Рассмотрим сначала цитату Боссюэ [наставника дофина при дворе Людовика XIV]:

Одним из самых сильных убеждений египтян (кем?) был патриотизм. ... Никому не разрешалось быть бесполезным для государства. Закон назначал каждому свою работу, которая передавалась от отца к сыну. Никому не разрешалось иметь две профессии. Человек также не мог менять одну работу на другую... Но была одна задача, которой все были вынуждены подчиняться: изучение законов и мудрости. Незнание религии и политических правил страны не прощалось ни при каких обстоятельствах. Более того, каждая профессия была закреплена (кем?) за определенным районом... Среди хороших законов одним из лучших было то, что всех обучали (кем?) их соблюдению. В результате этого Египет был полон удивительных изобретений, и ничто не было упущено из виду, что могло бы сделать жизнь легкой и спокойной.

Таким образом, по мнению Боссюэ, люди ничего не получают от самих себя. Патриотизм, процветание, изобретения, земледелие, наука — всё это даруется народу действием законов, правителей. Всё, что от народа требуется, — это склониться перед властью.

Защита патриархального правления

Боссюэ придерживается идеи о государстве как источнике всего прогресса, доходя до того, что защищает египтян от обвинения в том, что они отвергали борьбу и музыку. Он сказал:

Как это возможно? Эти искусства были изобретены Трисмегистом [который, как утверждалось, был канцлером египетского бога Осириса].

И снова, среди персов, Боссюэ утверждает, что всё исходит свыше:

Одной из первоочередных обязанностей князя было поощрение сельского хозяйства... Подобно тому, как существовали органы управления армиями, существовали и органы руководства сельскохозяйственными работами. Персидский народ был проникнут огромным уважением к царской власти.

По мнению Боссюэ, греческий народ, несмотря на исключительный интеллект, не обладал чувством личной ответственности; подобно собакам и лошадям, они сами не смогли бы изобрести даже самые простые игры.

Греки, от природы умные и смелые, с раннего возраста получали духовное воспитание от царей и поселенцев, прибывших из Египта. От этих египетских правителей греческий народ перенял физические упражнения, бег, конные и колесничные гонки. Но самое ценное, чему египтяне научили греков, — это покорность и умение подчиняться закону во благо общества.

Идея пассивного человечества

Нельзя отрицать, что эти классические теории [выдвинутые современными учителями, писателями, законодателями, экономистами и философами] утверждали, что всё приходит к людям из внешнего источника. В качестве другого примера можно привести Фенелона [архиепископа, писателя и наставника герцога Бургундского].

Он был свидетелем власти Людовика XIV. Это, а также тот факт, что он получил образование в области классической филологии и восхищался античностью, естественно, заставили Фенелона принять идею о том, что человечество должно быть пассивным; что несчастья и процветание — пороки и добродетели — людей обусловлены внешним влиянием, оказываемым на них законом и законодателями. Таким образом, в своей «Утопии Салентума» он помещает людей — со всеми их интересами, способностями, желаниями,

и имущество — находятся в абсолютном ведении законодателя. Каким бы ни был вопрос, люди не решают его сами; решение принимает князь. Князь изображается как душа этой бесформенной массы людей, составляющих нацию. В князе заключены мысль, предвидение, весь прогресс и принцип всей организации. Таким образом, вся ответственность лежит на нем.

Вся десятая книга « Телемаха» Фенелона доказывает это. Я отсылаю читателя к ней и довольствуюсь тем, что цитирую в произвольном порядке отрывки из этого знаменитого произведения, которому во всех остальных отношениях я отдаю первостепенное уважение.

Социалисты игнорируют разум и факты.

С поразительной доверчивостью, характерной для классицистов, Фенелон игнорирует авторитет разума и фактов, когда приписывает всеобщее счастье египтян не их собственной мудрости, а мудрости их царей:

Мы не могли отвести взгляд ни к одному из берегов, не увидев богатые города и загородные поместья, расположенные в самых живописных местах; поля, никогда не оставленные под паром, ежегодно покрытые золотистым урожаем; луга, полные стад; работников, склонившихся под тяжестью плодов, которыми земля щедро одаривала своих земледельцев; пастухов, чьи голоса, словно эхо, разносились мягкими звуками их дудок и флейт. «Счастлив, — сказал Ментор, — народ, которым правит мудрый король.»

Позже Ментор попросил меня понаблюдать за довольством и изобилием, которые царили по всему Египту, где насчитывалось двадцать две тысячи городов. Он восхищался хорошими полицейскими порядками в городах; правосудием, вершившимся в пользу бедных против богатых; здравым воспитанием детей в духе послушания, труда, трезвости и любви к искусству и литературе; точностью, с которой все религиозные деятели...

Проводились церемонии; бескорыстие, высокое уважение к чести, верность людям и страх перед богами, которым каждый отец учил своих детей. Он никогда не переставал восхищаться процветанием страны. «Счастлив, — сказал он, — народ, которым правит мудрый царь таким образом».

Социалисты хотят загнать людей в угол.

Идиллия Фенелона на Крите еще более привлекательна. Ментор говорит:

Всё, что вы видите на этом чудесном острове, является результатом законов Миноса. Воспитание, которое он установил для детей, делает их тела сильными и крепкими. С самого начала детей приучают к жизни в бережливости и труде, поскольку исходят из предположения, что все чувственные удовольствия ослабляют как тело, так и разум. Таким образом, им не позволяют никакого удовольствия, кроме как стать непобедимыми благодаря добродетели и обрести славу. Здесь наказывают за три порока, которые остаются безнаказанными у других народов: неблагодарность, лицемерие и жадность. Нет необходимости наказывать людей за пышность и распущенность, ибо они неизвестны на Крите. Не допускается дорогая мебель, роскошная одежда, изысканные пиршества, позолоченные дворцы.

Так Ментор готовит своего ученика к тому, чтобы тот формировал и манипулировал жителями Итаки — несомненно, с самыми благими намерениями. И чтобы убедить ученика в мудрости этих идей, Ментор приводит ему в пример Салентума.

Именно из такой философии мы черпаем свои первые политические идеи! Нас учат относиться к людям примерно так же, как преподаватель сельского хозяйства учит фермеров готовить и обрабатывать почву.

Известное имя и ужасающая идея

А теперь послушайте великого Монтескье на эту же тему:

Для поддержания духа торговли необходимо, чтобы все законы способствовали ей. Эти законы, пропорционально распределяя состояния, заработанные в торговле, должны обеспечивать каждому бедному гражданину достаточно лёгкие условия, чтобы он мог работать наравне с другими. Те же самые законы должны ставить каждого богатого гражданина в такое униженное положение, чтобы вынуждать его работать ради сохранения или получения прибыли.

Таким образом, законы предписывают распоряжаться всеми состояниями!

Хотя подлинное равенство является душой государства в демократии, его достижение настолько сложно, что крайняя точность в этом вопросе не всегда желательна. Достаточно провести перепись населения, чтобы уменьшить или зафиксировать эти различия в богатстве в определенных пределах. После этого остается принятие специальных законов для выравнивания неравенства путем наложения бремени на богатых и предоставления льгот бедным.

Здесь мы снова сталкиваемся с идеей выравнивания благосостояния посредством закона, силой.

В Греции существовали два типа республик: Спарта — военная, Афины — торговая. В первой желалось , чтобы граждане бездельничали; во второй поощрялась любовь к труду .

Обратите внимание на удивительный гений этих законодателей: они унижают все устоявшиеся обычаи, смешивая привычное с обычаями.

Они обладали глубокими знаниями обо всех добродетелях — они заранее знали, что мир будет восхищаться их мудростью.

Ликург обеспечил стабильность своему городу Спарте, сочетая мелкое воровство с душой справедливости; сочетая полное рабство с крайней свободой; сочетая самые чудовищные верования с величайшей умеренностью. Казалось, он лишил свой город всех его ресурсов, искусств, торговли, денег и обороны. В Спарте амбиции обходились без надежды на материальное вознаграждение. Естественная привязанность не находила выхода, потому что мужчина не был ни сыном, ни мужем, ни отцом. Даже целомудрие больше не считалось достойным. Этим путем Ликург привел Спарту к величию и славе .

Эта смелость, присущая греческим институтам, повторилась и в условиях деградации и коррупции нашего времени . Иногда попадались честные законодатели, которые формировали народ, в котором честность кажется такой же естественной, как мужество у спартанцев.

Например, Уильям Пенн — истинный Ликург. Хотя целью Пенна был мир, а Ликургом — война, они похожи тем, что их моральное превосходство над свободными людьми позволило им преодолеть предрассудки, усмирить страсти и повести свои народы по новым путям.

Парагвай предоставляет нам еще один пример. пример [народа, который в своих интересах формируется своими законодателями] .

Правда, если кто-то считает само удовольствие от командования величайшей радостью в жизни, он совершает преступление против общества; однако это, безусловно,

 

* Примечание переводчика: Территория, известная тогда как Парагвай, была намного больше, чем сегодня. Она была колонизирована иезуитами, которые расселили индейцев по деревням и в целом защитили их от дальнейших зверств со стороны алчных завоевателей.

 

Всегда придерживайтесь благородного идеала управления людьми таким образом, чтобы они были счастливее.

Тем, кто желает создать подобные институты, следует поступить следующим образом: установить общую собственность, как в республике Платона; почитать богов, как заповедал Платон; не допускать смешения иностранцев с народом, чтобы сохранить обычаи; позволить государству, а не гражданам, развивать торговлю. Законодатели должны развивать искусство, а не предметы роскоши; они должны удовлетворять потребности, а не желания.

Те, кто подвержен вульгарному увлечению, могут воскликнуть: «Это сказал Монтескье! Значит, это великолепно! Это возвышенно!» Что касается меня, я имею смелость высказать собственное мнение. Я говорю: Что! У вас хватает наглости называть это прекрасным? Это ужасно! Это отвратительно! Эти случайные отрывки из сочинений Монтескье показывают, что он считает людей, свободы, собственность — само человечество — не чем иным, как материалом, на котором законодатели могут проявлять свою мудрость.

Руссо и социал-демократия

Теперь давайте рассмотрим труды Руссо по этому вопросу. Этот писатель, занимающийся общественными делами, является высшим авторитетом демократов. И хотя он основывает социальную структуру на воле народа , он в большей степени, чем кто-либо другой, полностью принял теорию полной инертности человечества в присутствии законодателей:

Если верно, что великий князь встречается редко, то разве не верно, что великий законодатель встречается ещё реже? Князю достаточно следовать образцу, созданному законодателем. Законодатель — это механик, изобретающий машину ; князь — всего лишь рабочий, приводящий её в движение.

А какую роль во всем этом играют люди? Они всего лишь...

Машина, приведенная в движение. Разве они не рассматриваются лишь как сырье, из которого эта машина изготовлена?

Таким образом, между законодателем и князем существуют те же отношения, что и между аграрием и земледельцем; а отношения между князем и его подданными такие же, как между земледельцем и его землей. Насколько же высоко над человечеством, следовательно, находится этот писатель, пишущий о государственных делах? Руссо господствует над самими законодателями и обучает их своему ремеслу в таких властных выражениях:

Вы готовы обеспечить стабильность государству? Тогда сведите крайности как можно ближе друг к другу. Не терпите ни богатых, ни нищих.

Если почва бедная или бесплодная, или страна слишком мала для своих жителей, тогда обратитесь к промышленности и искусству и обменивайте эти продукты на необходимые вам продукты питания.

...На плодородной почве — если у вас не хватает жителей — уделите все внимание сельскому хозяйству, потому что оно умножает людей; изгоните искусство, потому что оно лишь способствует обезлюдению страны...

Если у вас обширные и доступные береговые линии, покройте море торговыми судами; вас ждет блестящая, но короткая жизнь. Если же ваши моря омывают лишь недоступные скалы, пусть люди живут варварски и едят рыбу; они будут жить спокойнее — возможно, даже лучше — и, безусловно, счастливее.

Короче говоря, помимо общих для всех принципов, у каждого народа свои особые обстоятельства. И этот факт сам по себе обуславливает принятие законодательства, соответствующего этим обстоятельствам.

Вот почему у евреев в прошлом — и, совсем недавно, у арабов — религия была главной целью. Целью афинян была литература;

Карфаген и Тир - торговля; Родос - военно-морские дела; Спарта - война; Рим - добродетель. Автор « Духа законов» показал, каким образом законодатель должен направлять свои институты к достижению каждой из этих целей ... Но предположим, что законодатель ошибается в своей истинной цели и действует на основе принципа, отличного от того, который указывает природа вещей? Предположим, что выбранный принцип иногда порождает рабство, а

иногда свободу; иногда богатство, а иногда население; иногда мир, а иногда завоевания? Эта путаница целей постепенно ослабит закон и подорвет конституцию. Государство будет подвергаться непрекращающимся волнениям, пока не будет разрушено или изменено, и непобедимая природа не вернет себе власть.

Но если природа достаточно непобедима, чтобы вернуть себе власть, почему Руссо не признает, что ей вообще не нужен был законодатель, чтобы ее обрести ? Почему он не понимает, что люди, следуя своим собственным инстинктам, могли бы заняться земледелием на плодородной почве и торговлей на обширном и легкодоступном побережье, без вмешательства Ликурга, Солона или Руссо, которые могли бы легко ошибиться ?

Как бы то ни было, Руссо возлагает на создателей, организаторов, руководителей, законодателей и контролеров общества огромную ответственность. Поэтому он крайне требователен к ним:

Тот, кто осмелится взяться за политическое создание народа, должен верить, что он может, образно говоря, преобразовать человеческую природу; преобразовать каждого индивида — который сам по себе является единственным и совершенным целым — в всего лишь часть большего целого, от которого индивид отныне будет получать свою жизнь и существование. Таким образом, человек, который возьмется за политическое создание...

Народ должен верить в свою способность изменить человеческую конституцию; укрепить её; заменить физическое и независимое существование, полученное от природы, существованием, которое является частичным и нравственным. * Короче говоря, потенциальный создатель политического человека должен лишить человека его собственных сил и наделить его другими, чуждыми ему от природы.

Бедная человеческая природа! Что стало бы с достоинством человека, если бы оно было доверено последователям Руссо?

Желание законодателей сформировать человечество

Теперь давайте рассмотрим точку зрения Рейналя [французского историка и философа] на вопрос о том, как человечеству способствует формирование законодателем:

Законодатель должен в первую очередь учитывать климат, качество воздуха и почву. Ресурсы, которыми он располагает, определяют его обязанности. Он должен прежде всего учитывать особенности местности. Население, проживающее на морских берегах, должно иметь законы, разработанные для судоходства. Если это поселение находится вдали от моря, законодатель должен строить свои планы с учетом характера и плодородия почвы.

Гениальность законодателя проявляется, в частности, в распределении собственности. Как правило, при основании новой колонии в любой стране каждому человеку должно быть предоставлено достаточно земли для содержания его семьи.

На необработанном острове, который вы заселяете детьми, вам нужно лишь позволить семенам истины прорасти вместе с развитием разума.

 

* Примечание переводчика: Согласно Руссо, существование общественного человека является частичным в том смысле, что отныне он является лишь частью общества. Осознавая себя таковым — и мысля и чувствуя с точки зрения целого — он тем самым становится нравственным.

 

Но когда вы переселяете нацию с богатой историей в новую страну, мастерство законодателя заключается в политике, позволяющей людям не сохранять вредных мнений и обычаев, которые можно исправить и устранить. Если вы хотите предотвратить закрепление этих мнений и обычаев, вы обеспечите будущее второго поколения с помощью общей системы государственного образования для детей. Правитель или законодатель никогда не должны основывать колонию, не позаботившись предварительно о том, чтобы отправить туда мудрецов для обучения молодежи.

В новой колонии перед внимательным законодателем, стремящимся очистить обычаи и нравы народа , открываются широкие возможности . Если он обладает добродетелью и гением, то земля и люди, находящиеся в его распоряжении, вдохновят его на создание плана развития

общества. Писатель же может лишь приблизительно наметить этот план заранее, поскольку он неизбежно подвержен нестабильности любых гипотез; проблема имеет множество форм, сложностей и обстоятельств, которые трудно предвидеть и детально проработать.

Наставления Рейналя законодателям о том, как управлять людьми, можно сравнить с лекцией профессора сельского хозяйства своим студентам: «Климат — первое правило для фермера. Его ресурсы определяют его действия. Он должен сначала учесть особенности местности. Если у него глинистая почва, он должен сделать то-то и то-то. Если у него песчаная почва, он должен действовать иначе. Фермеру, желающему очистить и улучшить свою почву, доступны любые возможности. Если он достаточно искусен, имеющийся в его распоряжении навоз подскажет ему план действий. Профессор может лишь приблизительно наметить этот план заранее, поскольку он неизбежно подвержен нестабильности всех гипотез; проблема имеет множество форм, сложностей и обстоятельств, которые трудно предвидеть и детально решить». О, великие писатели! Пожалуйста, помните иногда, что это

Глина, этот песок и этот навоз, которые вы так произвольно выбрасываете, — это люди! Они ваши равные! Они — разумные и свободные люди, такие же, как и вы! Как и вы, они тоже получили от Бога способность наблюдать, планировать, думать и судить самостоятельно!

Временная диктатура

Вот что говорит историк Мэбли по поводу закона и законодателя. В отрывках, предшествующих цитируемому здесь, Мэбли предположил, что законы, из-за пренебрежения безопасностью, пришли в негодность. Далее он обращается к читателю следующим образом:

В этих обстоятельствах очевидно, что механизмы государственного управления ослабли. Дайте им новое натяжение, и зло будет исцелено... Думайте меньше о наказании за проступки и больше о поощрении того, что вам необходимо . Таким образом вы вернете своей республике энергию молодости. Поскольку свободные люди не знали об этом способе, они потеряли свою свободу! Но если зло настолько распространилось, что обычные государственные процедуры не в состоянии его искоренить, тогда прибегните к чрезвычайному трибуналу со значительными полномочиями на короткое время. Воображению граждан необходимо нанести сильный удар.

Таким образом, Мэбли продолжает свою работу на протяжении двадцати томов. Под влиянием подобного учения, берущего начало в классическом образовании, наступило время, когда каждый захотел поставить себя выше человечества, чтобы упорядочивать, организовывать и регулировать его по-своему.

Социалистическое видение равенства

Далее рассмотрим позицию Кондильяка по этому вопросу о законодателях и человечестве:

Мой господин, примите облик Ликурга или Солона. И прежде чем закончить чтение этого эссе, развлекитесь, издав законы для каких-нибудь дикарей в Америке или Африке. Заключите этих кочевников в стационарные жилища; научите их пасти стада. Попытайтесь развить в них социальное сознание, заложенное в них природой. Заставьте их начать исполнять обязанности человечности. Используйте наказания, чтобы сделать чувственные удовольствия для них отвратительными. Тогда вы увидите, что каждый пункт вашего законодательства заставит этих дикарей избавиться от порока и обрести добродетель.

Законы существовали для всех людей. Но мало кто был счастлив. Почему так? Потому что сами законодатели почти всегда не понимали цели общества, которая заключается в объединении семей общим интересом.

Беспристрастность в праве состоит из двух вещей: установления равенства в богатстве и равенства в достоинстве среди граждан. По мере того, как законы устанавливают большее равенство, они становятся пропорционально более уязвимыми для каждого гражданина. Когда все люди равны в богатстве и достоинстве — и когда законы не оставляют никакой надежды

нарушить это равенство — как же тогда люди могут быть взволнованы жадностью, амбициями, расточительностью, праздностью, ленью, завистью, ненавистью или ревностью?

Ваши знания о Спартанской республике должны пролить свет на этот вопрос. Ни в одном другом государстве не существовало законов, в большей степени соответствующих порядку природы, принципу равенства.

Ошибка социалистических писателей

В действительности, нет ничего удивительного в том, что в XVII и XVIII веках человечество рассматривалось как инертная материя.

готовые принять всё — форму, облик, энергию, движение, жизнь — от великого князя, великого законодателя или великого гения. Эти столетия питались изучением античности. И античность повсюду — в Египте, Персии, Греции, Риме — представляет собой зрелище того, как несколько человек формируют человечество по своим прихотям, благодаря престижу силы и обмана. Но это не доказывает желательность такой ситуации. Это доказывает лишь то, что, поскольку люди и общество способны к совершенствованию, естественно ожидать, что заблуждения, невежество, деспотизм, рабство и суеверия будут наиболее распространены в истоках истории. Приведенные выше авторы не ошибались, когда считали древние институты таковыми, но они ошибались, когда предлагали их для восхищения и подражания будущим поколениям. Некритичные и инфантильные конформисты, они принимали как должное величие, достоинство, мораль и счастье искусственных обществ древнего мира. Они не понимали, что знание появляется и растет с течением времени; И по мере роста знаний сила встает на сторону права , и общество возвращает себе самообладание.

Что такое свобода?

В чём же, собственно, заключается политическая борьба, свидетелем которой мы являемся? Это инстинктивная борьба всех людей за свободу. И что же это за свобода, само название которой заставляет сердце биться быстрее и сотрясает мир? Разве это не объединение всех свобод — свободы совести, образования, ассоциаций, печати, передвижения, труда, торговли? Короче говоря, разве свобода не является свободой каждого человека в полной мере использовать свои способности, если при этом он не причиняет вреда другим людям? Разве свобода не является уничтожением всякого деспотизма — включая, конечно, юридический деспотизм? Наконец, разве свобода не заключается в ограничении действия закона только его рациональной сферой организации права личности на законную самооборону; в наказании несправедливости?

Следует признать, что стремление человечества к свободе в значительной степени подавляется, особенно во Франции.

Во многом это объясняется пагубным желанием, усвоенным из учений древности, которое объединяет наших писателей, пишущих о государственных делах: они стремятся возвыситься над человечеством, чтобы упорядочивать, организовывать и регулировать его по своему усмотрению.

Филантропическая тирания

В то время как общество борется за свободу, эти знаменитые люди, поставившие себя во главе его, проникнуты духом XVII и XVIII веков. Их мысли заняты лишь тем, чтобы подчинить человечество филантропической тирании своих собственных социальных изобретений. Подобно Руссо, они стремятся заставить человечество покорно нести это иго общественного благосостояния, которое они сами придумали в своем воображении.

Это было особенно верно в 1789 году. Как только старый режим был свергнут, общество подверглось еще другим искусственным установлениям, всегда исходящим из одной и той же точки: всемогущества закона.

Послушайте мнения некоторых писателей и политиков того периода:

СЕН-ЖЮСТ: Законодатель управляет будущим. Ему дано желать блага человечеству. Ему дано сделать людей такими, какими он хочет их видеть.

РОБЕСПЬЕР: Функция правительства состоит в том, чтобы направлять физические и моральные силы нации к той цели, ради которой и возникло государство.

БИЛЛО-ВАРЕНН: Народ, который должен быть возвращен к свободе, должен быть сформирован заново. Необходимы сильная сила и энергичные действия, чтобы искоренить старые предрассудки, изменить старые обычаи, исправить порочные поступки.

Привязанности, ограничение излишних потребностей и искоренение укоренившихся пороков. Граждане, непреклонная аскетичность Ликурга заложила прочный фундамент спартанской республики. Слабый и доверчивый характер Солона поверг Афины в рабство. Эта параллель охватывает всю науку управления.

ЛЕ ПЕЛЛЕТЬЕ: Учитывая масштабы деградации человечества, я убежден в необходимости полного возрождения и, если позволите, создания нового народа.

Социалисты хотят тирании

Опять же, утверждается, что люди — всего лишь сырье. Им не дано желать собственного совершенствования ; они на это не способны. По мнению Сен-Жюста, на это способен только законодатель. Люди должны быть лишь тем, кем их хочет видеть законодатель. По мнению Робеспьера, который буквально копирует Руссо, законодатель начинает с определения цели, ради которой возникло государство . После того, как эта цель определена, правительству остается лишь направлять физические и моральные силы нации к этой цели. Тем временем жители страны должны оставаться совершенно пассивными. И согласно учению Бийо-Варенна, у народа не должно быть никаких предрассудков, никаких привязанностей и никаких желаний, кроме тех, которые разрешены законодателем. Он даже заходит так далеко, что утверждает, что непреклонная аскетичность одного человека является основой республики.

В случаях, когда предполагаемое зло настолько велико, что обычные правительственные процедуры не могут его устранить, Мабли рекомендует диктатуру для поощрения добродетели: «Прибегните, — говорит он, — к чрезвычайному трибуналу со значительными полномочиями на короткое время. Воображению граждан нужно нанести сильный удар». Эта доктрина не забыта. Послушайте Робеспьера:

Принцип республиканского правления — добродетель, а средство, необходимое для установления добродетели, — террор. В нашей стране мы стремимся заменить эгоизм моралью, честь — честностью, обычаи — принципами, манеры — обязанностями, властолюбие — тиранией моды, презрение к пороку — презрением к бедности, гордость — наглостью, величие души — тщеславием, любовь к славе — любовью к деньгам, добрых людей — хорошими товарищами, заслуги — интригами, гений — остроумием, правду — блеском, очарование счастья — скукой удовольствий, величие человека — ничтожностью великого, щедрый, сильный, счастливый народ — добродушным, легкомысленным, деградировавшим народом; короче говоря, мы стремимся заменить все добродетели и чудеса республики всеми пороками и абсурдами монархии.

Диктаторская высокомерие

На какой же огромной высоте над остальным человечеством возвышается здесь Робеспьер! И обратите внимание на высокомерие, с которым он говорит. Он не довольствуется молитвами о великом пробуждении человеческого духа. И он не ожидает такого результата от хорошо организованного правительства. Нет, он сам переделает человечество, и посредством террора.

Эта масса гнилых и противоречивых утверждений взята из рассуждений Робеспьера, в которых он пытается объяснить принципы морали, которыми должно руководствоваться революционное правительство . Следует отметить, что просьба Робеспьера о диктатуре выдвигается не просто с целью отражения иностранного вторжения или подавления противостоящих групп. Скорее, он хочет диктатуры для того, чтобы с помощью террора навязать стране свои собственные принципы морали.

Он говорит, что этот акт будет лишь временной мерой, предшествующей принятию новой конституции. Но в действительности он желает не чего иного, как использовать террор для искоренения во Франции эгоизма, чести, обычаев, нравов, моды, тщеславия, любви к деньгам, добропорядочности...

Корабль, интриги, остроумие, чувственность и бедность . Только когда он, Робеспьер, совершит эти чудеса , как он их справедливо называет, он позволит закону снова воцариться .

Косвенный деспотизм и пассивное человечество

Однако обычно эти господа — реформаторы, законодатели и писатели, занимающиеся общественными делами, — не стремятся навязать человечеству прямой деспотизм. Нет, они слишком умеренны и филантропичны для таких прямых действий. Вместо этого они обращаются к закону за этим деспотизмом, этим абсолютизмом, этим всемогуществом. Они желают лишь создавать законы.

Чтобы показать распространенность этой странной идеи во Франции, мне пришлось бы скопировать не только целые труды Мабли, Рейналя, Руссо и Фенелона — плюс длинные отрывки из Боссюэ и Монтескье, — но и все протоколы Конвенции. Я этого делать не буду; я лишь отсылаю читателя к ним.

Разумеется, совсем неудивительно, что эта же идея пришлась по душе Наполеону. Он с энтузиазмом её принял и энергично использовал. Подобно химику, Наполеон считал всю Европу материалом для своих экспериментов. Но со временем этот материал дал о себе знать.

На острове Святой Елены Наполеон, сильно разочарованный, казалось, увидел в человечестве некую инициативу. Осознав это, он стал менее враждебно относиться к свободе. Тем не менее, это не помешало ему оставить своему сыну в завещании следующий урок: «Управлять — значит приумножать и распространять нравственность, образование и счастье».

В конце концов, нет необходимости цитировать одни и те же мнения Морелли, Бабёфа, Оуэна, Сен-Симона и Фурье. Однако вот несколько выдержек из книги Луи Блана об организации.

 

* В этом месте оригинального французского текста г-н Бастиа делает паузу и обращается ко всем благодетелям и потенциальным правителям человечества следующим образом: «Ах, вы, жалкие создания! Вы, которые считаете себя такими великими! Вы, которые считаете человечество таким ничтожным! Вы, которые хотите всё реформировать! Почему бы вам не реформироваться самим? Этой задачи было бы достаточно».

 

о труде: «В нашем плане общество получает импульс от власти».

Теперь давайте рассмотрим следующее: импульс, лежащий в основе этого движения, должен быть обеспечен планом Луи Блана; этот план должен быть навязан обществу; под этим обществом подразумевается человечество. Таким образом, человечество должно получить свой импульс от Луи Блана.

Теперь будет сказано, что люди вольны принять или отвергнуть этот план. Безусловно, люди вольны принимать или отвергать советы от кого угодно. Но господин Луи Блан понимает дело не так. Он ожидает, что его план будет легализован и, таким образом, насильственно навязан народу силой закона:

В нашем плане государству нужно лишь принять трудовое законодательство (ничего больше?), посредством которого промышленный прогресс может и должен происходить в условиях полной свободы . Государство лишь ставит общество на наклонную плоскость (и это всё?). Затем общество будет скатываться вниз по этой наклонной плоскости под действием силы вещей и естественного функционирования существующего механизма .

Но что это за склон, на который указывает господин Луи Блан? Разве он не ведет в пропасть? (Нет, он ведет к счастью.) Если это так, то почему общество не идет туда по собственному выбору? (Потому что общество не знает, чего хочет; его нужно двигать вперед.) Что же должно его двигать? (Власть.) А кто должен обеспечить импульс для этой силы? (Конечно же, изобретатель машины — в данном случае, господин Луи Блан.)

Порочный круг социализма

Мы никогда не вырвемся из этого замкнутого круга: идеи пассивного человечества и использования силы закона великим человеком для продвижения народа.

Оказавшись на этом склоне, обретет ли общество хоть какую-то свободу? (Безусловно.) А что такое свобода, господин Луи Блан?

Раз и навсегда свобода - это не просто дарованное право; это также сила, дарованная человеку для использования и развития своих способностей в условиях правосудия и под защитой закона.

И это вовсе не бессмысленное различие; его смысл глубок, а последствия трудно оценить. Ведь если принято считать, что человек, чтобы быть по-настоящему свободным, должен обладать способностью использовать и развивать свои способности, то отсюда следует, что каждый человек имеет право на такое образование, которое позволит ему развиваться. Отсюда также следует, что каждый человек имеет право на орудия труда, без которых человеческая деятельность не может быть в полной мере эффективной. Но каким же действием общество может дать каждому человеку необходимое образование и необходимые орудия труда, если не действием государства?

Таким образом, свобода — это снова власть. В чём заключается эта власть? (В образовании и предоставлении орудий производства.) Кто должен дать образование и орудия производства? (Общество, которое обязано предоставить их всем .) Какими действиями общество должно предоставить орудия производства тем, кто ими не владеет? (Безусловно, действиями государства .) И у кого государство их отнимет?

Пусть читатель ответит на этот вопрос. Пусть он также обратит внимание на то, в каком направлении это нас ведет.

Доктрина социал-демократии

Удивительное явление нашего времени — то, что, вероятно, поразит наших потомков, — это доктрина, основанная на тройственной гипотезе: полная инертность человечества, всемогущество закона и непогрешимость законодателя. Эти три идеи образуют священный символ тех, кто провозглашает себя абсолютно демократическим государством.

Сторонники этой доктрины также заявляют о своей социальной направленности . Поскольку они демократичны, они всецело доверяют человечеству. Но

В той мере, в какой они социальны, они считают человечество немногим лучше грязи. Давайте рассмотрим это различие более подробно.

Каково отношение демократа, когда обсуждаются политические права? Как он относится к народу, когда нужно избрать законодателя? Ах, тогда утверждают, что народ обладает инстинктивной мудростью; он наделен тончайшим чутьем; его воля всегда права ; всеобщая воля не может

ошибаться ; голосование не может быть слишком всеобщим. Когда приходит время голосовать, от избирателя, по-видимому, не требуют никаких гарантий мудрости. Его воля и способность делать мудрый выбор принимаются как данность. Могут ли люди ошибаться? Разве мы не живем в эпоху просвещения? Что! Неужели народ всегда должен быть на поводке? Разве они не завоевали свои права огромными усилиями и жертвами? Разве они не предоставили достаточных доказательств своего интеллекта и мудрости? Разве они не взрослые? Разве они не способны судить сами? Разве они не знают, что для них лучше? Есть ли класс или человек, который осмелился бы поставить себя выше народа, судить и действовать в его интересах? Нет, нет, народ свободен и должен быть свободен . Он желает управлять своими делами, и он будет это делать.

Но когда законодатель наконец избран — ах! — тогда тон его речи действительно претерпевает радикальные изменения. Народ возвращается к пассивности, инертности и бессознательности; законодатель обретает всемогущество. Теперь ему предстоит инициировать, направлять, продвигать и организовывать. Человечеству остается лишь подчиниться; час деспотизма настал. Теперь мы наблюдаем эту роковую мысль: народ, который во время выборов был таким мудрым, таким нравственным и таким совершенным, теперь не имеет никаких склонностей; или, если они и есть, то это склонности, ведущие вниз, к деградации.

Социалисты боятся всех свобод

Но разве людям не следует предоставить немного свободы?

Но господин Консидерант заверил нас, что свобода неизбежно ведет к монополии !

Мы понимаем, что свобода означает конкуренцию. Но, по мнению г-на Луи Блана, конкуренция - это система, которая губит бизнесменов и истребляет людей . Именно по этой причине свободные люди губятся и истребляются пропорционально степени своей свободы. (Возможно, г-ну Луи Блану следовало бы понаблюдать за результатами конкуренции, например, в Швейцарии, Голландии, Англии и Соединенных Штатах.)

Господин Луи Блан также утверждает, что конкуренция ведет к монополии . И, следуя той же логике, он сообщает нам, что низкие цены приводят к высоким ценам ; что конкуренция подталкивает производство к разрушительной деятельности ; что конкуренция истощает источники покупательной способности ; что конкуренция заставляет увеличивать производство, одновременно вынуждая сокращать потребление. Из этого следует, что свободные люди производят ради того, чтобы не потреблять; что свобода означает угнетение и безумие среди народа; и что господин Луи Блан должен обязательно обратить на это внимание.

Итак, какую же свободу должны разрешить законодатели людям? Свободу совести? (Но если бы это было разрешено, мы бы увидели, как люди воспользуются этой возможностью, чтобы стать атеистами.)

Тогда свобода образования? (Но родители платили бы профессорам за то, чтобы те учили их детей безнравственности и лжи; кроме того, по словам г-на Тьерса, если бы образование было оставлено на откуп национальной свободе, оно перестало бы быть национальным, и мы бы учили наших детей идеям турок или индусов; тогда как благодаря этому правовому деспотизму в сфере образования наши дети сейчас имеют счастье изучать благородные идеи римлян.)

Тогда свобода труда? (Но это означало бы конкуренцию, которая, в свою очередь, приводит к невостребованности продукции, разоряет бизнесменов и истребляет людей.)

Возможно, свобода торговли? (Но всем известно — и сторонники защитных тарифов неоднократно это доказывали — что свобода торговли губит каждого, кто ею занимается, и что для процветания необходимо подавлять свободу торговли.)

Возможно, тогда свобода ассоциаций? (Но, согласно социалистической доктрине, истинная свобода и добровольные объединения противоречат друг другу, и цель социалистов состоит в том, чтобы подавить свободу ассоциаций именно для того, чтобы заставить людей объединяться в условиях истинной свободы.)

Совершенно очевидно, что совесть социал-демократов не может позволить людям обладать какой-либо свободой, поскольку они считают, что природа человечества всегда стремится ко всяческому упадку и бедствиям. Следовательно, законодатели, конечно же, должны строить планы для народа, чтобы спасти его от самих себя.

Эта цепочка рассуждений приводит нас к сложному вопросу: если люди настолько неспособны, безнравственны и невежественны, как утверждают политики, то почему право этих же людей на голосование защищается с такой страстной настойчивостью?

Правительственные пастухи и их овцы

Утверждения этих организаторов человечества поднимают еще один вопрос, который я им часто задавал и на который, насколько мне известно, они так и не ответили: если природные наклонности человечества настолько порочны, что небезопасно позволять людям быть свободными, как же тогда наклонности этих организаторов всегда хороши? Разве законодатели и назначенные ими агенты тоже не принадлежат к человеческой расе? Или они считают, что сами сделаны из более тонкой глины, чем остальное человечество? Организаторы утверждают, что общество, если его не направлять, стремительно движется к своему неизбежному разрушению, потому что инстинкты людей настолько извращены. Законодатели же заявляют, что останавливают этот самоубийственный путь и направляют его в более разумное русло. По-видимому, законодатели и организаторы получили от Небес разум и добродетель, которые ставят их выше и за гранью человечества; если это так, пусть они покажут свои права на это превосходство.

Они будут пастухами над нами, своими овцами. Безусловно, такое положение вещей предполагает их естественное превосходство.

Для всех остальных. И, безусловно, мы имеем полное право требовать от законодателей и организаторов доказательств этого естественного превосходства.

Социалисты отвергают свободу выбора

Пожалуйста, поймите, что я не оспариваю их право изобретать социальные объединения, рекламировать их, отстаивать их и испытывать их на себе за свой счет и на свой риск. Но я оспариваю их право навязывать нам эти планы законом — силой — и заставлять нас оплачивать их из наших налогов.

Я не настаиваю на том, чтобы сторонники различных социальных школ мысли — прудонистов, кабетистов, фурьеристов, университетских активистов и протекционистов — отказались от своих идей. Я настаиваю лишь на том, чтобы они отказались от одной общей для них идеи: им нужно лишь отказаться от идеи принуждения нас к согласию с их группами и сериями, их социализированными проектами, их банками, предоставляющими бесплатный кредит, их греко-римской концепцией морали и их коммерческими правилами. Я прошу лишь о том, чтобы нам было позволено самим принимать эти планы; чтобы нас не принуждали к их принятию, прямо или косвенно, если мы сочтем их противоречащими нашим интересам или отвратительными нашей совести.

Но эти организаторы стремятся получить доступ к налоговым средствам и к власти закона, чтобы осуществить свои планы. Помимо того, что это угнетающе и несправедливо, такое желание также подразумевает роковую ошибку: организатор непогрешим, а человечество некомпетентно. Но опять же, если люди неспособны судить сами, то зачем все эти разговоры о всеобщем избирательном праве?

Это противоречие в идеях, к сожалению, но логично, находит отражение в событиях во Франции. Например, французы лидировали среди всех европейцев в борьбе за свои права — или, точнее, за свои политические требования. Однако этот факт никоим образом не помешал нам стать самым управляемым, самым регулируемым, самым принуждаемым, самым зажатым и самым эксплуатируемым народом в Европе. Франция также лидирует среди всех других стран как страна, где

Революции постоянно предвидятся. И в сложившихся обстоятельствах это вполне естественно.

И так будет продолжаться до тех пор, пока наши политики будут придерживаться идеи, так хорошо выраженной господином Луи Бланом: «Общество получает импульс от власти». Так будет продолжаться до тех пор, пока люди с чувствами будут оставаться пассивными; до тех пор, пока они будут считать себя неспособными улучшить свое благосостояние и счастье собственным интеллектом и собственной энергией; до тех пор, пока они будут ожидать всего от закона; короче говоря, до тех пор, пока они будут воображать, что их отношения с государством такие же, как у овцы с пастухом.

Огромная власть правительства

Пока эти идеи господствуют, очевидно, что ответственность правительства огромна. Удача и неудача, богатство и нищета, равенство и неравенство, добродетель и порок — всё зависит от политического управления. На него возложена вся ответственность, оно берётся за всё, оно делает всё; следовательно, оно несёт ответственность за всё.

Если нам повезет, то правительство имеет право на нашу благодарность; но если нам не повезет, то вину должно нести правительство. Ведь разве наши личности и имущество теперь не находятся в распоряжении правительства? Разве закон не всемогущ?

Создавая монополию на образование, правительство должно ответить за надежды отцов семей, которые таким образом были лишены свободы; и если эти надежды рухнут, чья это вина?

Регулируя промышленность, правительство взяло на себя обязательство способствовать ее процветанию; в противном случае абсурдно лишать промышленность свободы. И если теперь промышленность страдает, чья это вина?

Вмешиваясь в торговый баланс посредством таможенных пошлин, правительство тем самым стремится к процветанию торговли; и если это приводит к разрушению вместо процветания, то чья

это вина?

Предоставляя морской промышленности защиту в обмен на свободу, правительство обязуется сделать её прибыльной; и если она становится бременем для налогоплательщиков, чья это вина?

Таким образом, в стране нет ни одной обиды, за которую правительство добровольно не брало бы на себя ответственность. Стоит ли удивляться, что каждая неудача увеличивает угрозу новой революции во Франции?

И какое же средство предлагается для решения этой проблемы? Расширить на неопределенный срок сферу действия закона, то есть ответственность правительства.

Но если правительство берётся контролировать и повышать заработную плату, и не может этого сделать; если правительство берётся заботиться обо всех нуждающихся, и не может этого сделать; если правительство берётся поддерживать всех безработных, и не может этого сделать; если правительство берётся предоставлять беспроцентные кредиты всем заёмщикам, и не может этого сделать; если, как нам жаль это слышать, эти слова вырвались из-под пера г-на де Ламартина: «Государство считает, что его цель — просвещать, развивать, расширять, укреплять, одухотворять и освящать душу народа» — и если правительство не может сделать всё это, то что тогда? Разве не очевидно, что после каждой неудачи правительства — что, увы! более чем вероятно — неизбежно последует и революция?

Экономика предшествует политике.

[Теперь вернемся к теме, которая была кратко затронута на первых страницах этой диссертации: взаимосвязь экономики и политики — политическая экономия. * ]

Прежде чем логически сформулировать науку о политике, необходимо разработать науку об экономике. По сути, экономика — это наука, определяющая, являются ли интересы людей гармоничными или антагонистическими. Это необходимо знать, прежде чем можно будет создать какую-либо науку.

 

* Примечание переводчика: Г-н Бастиа посвятил развитию идей, содержащихся в трех предложениях следующего абзаца, три другие книги и несколько статей.

 

Политика может быть сформулирована для определения надлежащих функций правительства.

Сразу после развития науки об экономике и в самом начале формирования науки о политике необходимо ответить на этот важнейший вопрос: что такое закон? Каким он должен быть? Какова его сфера действия; каковы его пределы? Логически, в какой точке заканчиваются справедливые полномочия законодателя?

Я без колебаний отвечу: Закон - это общая сила, организованная для того, чтобы служить препятствием для несправедливости . Короче говоря, закон - это справедливость .

Надлежащие законодательные функции

Неверно утверждать, что законодатель обладает абсолютной властью над нашими личностями и собственностью. Существование людей и собственности предшествовало существованию законодателя, и его функция заключается лишь в обеспечении их безопасности.

Неверно утверждать, что функция права заключается в регулировании наших сознаний, наших идей, нашей воли, нашего образования, наших мнений, нашей работы, нашей торговли, наших талантов или наших удовольствий. Функция права состоит в защите свободного осуществления этих прав и в предотвращении вмешательства любого лица в свободное осуществление этих же прав любым другим лицом.

Поскольку закон неизбежно требует применения силы, его законная сфера действия ограничивается лишь теми областями, где применение силы необходимо. В этом и заключается справедливость.

Каждый человек имеет право применять силу для законной самообороны. Именно поэтому коллективная сила — которая представляет собой лишь организованное объединение индивидуальных сил — может быть законно использована для той же цели и не может быть законно использована для каких-либо других целей.

Закон - это исключительно организация индивидуального права на самооборону, существовавшего до формализации права. Закон - это справедливость.

Закон и благотворительность — это не одно и то же.

Миссия закона не состоит в том, чтобы угнетать людей и грабить их имущество, даже если закон действует в филантропическом духе. Его миссия — защищать людей и имущество. Более того, нельзя утверждать, что закон может быть филантропическим, если при этом он воздерживается от

угнетения людей и грабежа их имущества; это было бы противоречием. Закон не может избежать воздействия на людей и имущество; и если закон действует каким-либо образом, кроме защиты их, то его действия неизбежно нарушают свободу людей и их право на свободу и имущество. собственная собственность.

Закон есть справедливость — простой и ясный, точный и ограниченный. Каждый глаз может его увидеть, и каждый разум может его постичь; ибо справедливость измерима, неизменна и непреложна. Справедливость — это не больше и не меньше этого.

Если вы выйдете за эти пределы — если попытаетесь сделать закон религиозным, братским, уравнивающим, филантропическим, промышленным, литературным или художественным — вы заблудитесь на неизведанной территории, в неопределенности и неясности, в навязанной утопии или, что еще хуже, во множестве утопий, каждая из которых стремится захватить закон и навязать его вам. Это верно, потому что братство и филантропия, в отличие от справедливости, не имеют четких границ. Начав, где вы остановитесь? И где остановится сам закон?

Путь к коммунизму

Господин де Сен-Крик распространил бы свою благотворительность лишь на некоторые промышленные группы; он потребовал бы, чтобы закон контролировал потребителей в интересах производителей .

Господин Консидерант будет поддерживать дело трудящихся групп; он будет использовать закон, чтобы обеспечить им гарантированный минимум одежды, жилья, питания и всех других предметов первой необходимости .

Господин Луи Блан сказал бы — и не без оснований — что эти

Минимальные гарантии — это лишь начало полного братства; он бы сказал, что закон должен предоставлять всем трудящимся орудия труда и бесплатное образование.

Другой человек заметил бы, что такое устройство всё равно оставляет место для неравенства; он бы утверждал, что закон должен давать каждому — даже в самой труднодоступной деревушке — роскошь, литературу и искусство.

Все эти предложения — путь к коммунизму; тогда законодательство станет — и, по сути, уже стало — полем битвы для всевозможных диких фантазий и безудержной жадности.

Закон — это справедливость.

Закон — это справедливость. На основе этого утверждения можно представить себе простое и устойчивое правительство. И я бросаю вызов любому, кто сможет сказать, как вообще может возникнуть мысль о революции, восстании, малейшем бунте против правительства, чья организованная сила ограничивается лишь подавлением несправедливости.

При таком режиме царило бы наибольшее процветание — и оно было бы наиболее равномерным. Что касается страданий, неотделимых от человечности, никто даже не подумал бы обвинять в них правительство. Это верно, потому что, если бы сила правительства ограничивалась подавлением несправедливости, то правительство было бы так же невиновно в этих страданиях, как сейчас невиновно в изменениях температуры.

В подтверждение этого утверждения рассмотрим следующий вопрос: случалось ли когда-либо, чтобы люди восставали против Апелляционного суда или устраивали беспорядки против мирового судьи, чтобы добиться повышения заработной платы, бесплатного кредита, орудий производства, льготных тарифов или рабочих мест, созданных государством? Всем прекрасно известно, что такие вопросы не входят в юрисдикцию Апелляционного суда или мирового судьи. И если бы

правительство ограничивалось своими надлежащими функциями, все бы вскоре поняли, что эти вопросы не входят в юрисдикцию самого закона.

Но если законы основаны на принципе братства — провозглашают, что всё добро и всё зло проистекают из закона; что закон ответственен за все индивидуальные несчастья и всё социальное неравенство, — тогда открывается дверь для бесконечной череды жалоб, раздражений, проблем и революций.

Справедливость означает равные права.

Закон — это справедливость. И было бы действительно странно, если бы закон мог быть чем-то иным! Разве справедливость не является справедливостью? Разве права не равны? По какому праву закон заставляет меня подчиняться социальным планам господина Мимереля, господина де Мелуна, господина Тьера или господина Луи Блана? Если закон имеет на это моральное право, почему он тогда не заставляет этих господ подчиниться моим планам ? Логично ли предположить, что природа не наделила меня достаточным воображением, чтобы я мог придумать и утопию? Должен ли закон выбрать одну фантазию из многих и поставить на свою службу только организованную силу правительства?

Закон есть справедливость. И пусть не говорят — как это постоянно говорят — что, исходя из этой концепции, закон был бы атеистическим, индивидуалистическим и бессердечным; что он создал бы человечество по своему образу и подобию. Это абсурдный вывод, достойный лишь тех поклонников государства, которые верят, что закон есть человечество.

Чепуха! Неужели эти поклонники правительства в это верят? Свободные люди перестанут действовать? Из этого следует, что если мы не получаем энергии от закона, то не получим энергии вообще? Из этого следует, что если закон ограничивается функцией защиты свободного использования наших способностей, мы не сможем ими пользоваться? Предположим, что закон не принуждает нас следовать определенным формам религии, или системам ассоциаций, или методам образования, или правилам труда, или правилам торговли, или планам благотворительности; из этого следует, что мы с готовностью погрузимся в атеизм, отшельничество, невежество, нищету и жадность? Если мы свободны, из этого следует, что мы больше не будем признавать силу и благость Бога? Из этого следует, что мы перестанем общаться друг с другом, помогать друг другу?

Друг другу, любить и помогать нашим несчастным братьям, изучать тайны природы и стремиться к самосовершенствованию в меру своих возможностей?

Свобода, достоинство и прогресс

Закон есть справедливость. И именно под законом справедливости — под властью правды; под влиянием свободы, безопасности, стабильности и ответственности — каждый человек обретет свою истинную ценность и подлинное достоинство. Только под этим законом справедливости человечество — медленно, несомненно, но несомненно — достигнет Божьего замысла об упорядоченном и мирном прогрессе человечества.

Мне кажется, это теоретически верно, ибо какой бы вопрос ни обсуждался — религиозный, философский, политический или экономический; касается ли он процветания, морали, равенства, права, справедливости, прогресса, ответственности, сотрудничества, собственности, труда, торговли, капитала, заработной платы, налогов, населения, финансов или правительства — на каком бы этапе научного горизонта я ни начинал свои исследования, я неизменно прихожу к одному выводу: решение проблем человеческих взаимоотношений следует искать в свободе.

Разве опыт не доказывает это? Посмотрите на весь мир. В каких странах живут самые мирные, самые нравственные и самые счастливые люди? Такие люди живут в странах, где закон меньше всего вмешивается в частные дела; где влияние правительства ощущается меньше всего; где у индивида самые широкие возможности, а у свободного мнения — наибольшее влияние; где административные полномочия самые немногочисленные и простые; где налоги самые низкие и почти равные, а народное недовольство наименее распространено и наименее оправдано; где отдельные лица и группы наиболее активно берут на себя ответственность и, следовательно, где мораль, безусловно,

несовершенных людей, постоянно улучшается; где торговля, собрания и ассоциации наименее ограничены; где труд, капитал и население страдают от наименьшего числа принудительных мер.

где человечество наиболее точно следует своим естественным склонностям; где изобретения людей наиболее точно гармонируют с законами Божьими; короче говоря, самые счастливые, самые нравственные и самые мирные люди — это те, кто наиболее точно следует этому принципу: хотя человечество и не совершенно, все же вся надежда возлагается на свободные и добровольные действия людей в пределах права; закон или сила должны использоваться только для отправления всеобщего правосудия.

Не утверждайте, что знаете больше, чем Бог.

Следует сказать следующее: в мире слишком много «великих» людей — законодателей, организаторов, благотворителей, лидеров народа, отцов наций и так далее. Слишком много людей ставят себя выше человечества; они посвящают свою карьеру его организации, покровительству и управлению им.

Сейчас кто-то скажет: «Вы сами делаете то же самое». Это правда. Но нужно признать, что я

действую совершенно иначе. В каком-то смысле, если я и присоединился к рядам реформаторов, то исключительно для того, чтобы убедить их оставить людей в покое. Я смотрю на людей не так, как Ванкосон смотрел на свой автомат. Скорее, подобно тому, как физиолог принимает человеческое тело таким, какое оно есть, я принимаю людей такими, какие они есть. Я желаю лишь изучать и восхищаться ими.

Моё отношение ко всем остальным людям хорошо иллюстрирует эта история от известного путешественника: Однажды он прибыл в племя дикарей, где только что родился ребёнок. Толпа прорицателей, магов и шарлатанов, вооружённых кольцами, крюками и верёвками, окружила его. Один сказал: «Этот ребёнок никогда не почувствует аромата трубки мира, если я не растяну ему ноздри». Другой сказал: «Он никогда не сможет слышать, если я не оттяну ему мочки ушей до плеч». Третий сказал: «Он никогда не увидит солнечный свет, если я не раскосю ему глаза». Ещё один сказал: «Он никогда не сможет стоять прямо, если я не согну ему ноги». Пятый сказал: «Он никогда не научится думать, если я не расплющу ему череп».

«Стоп!» — воскликнул путник. — «Все, что делает Бог, делается хорошо. Не утверждай, что знаешь больше, чем Он. Бог дал органы этому хрупкому существу; пусть они развиваются и окрепнут благодаря упражнениям, использованию, опыту и свободе».

Давайте теперь попробуем Свободу!

Бог дал людям всё необходимое для осуществления их предназначения. Он создал как социальную, так и человеческую форму. И эти социальные органы личности устроены таким образом, что они будут гармонично развиваться в чистом воздухе свободы. Долой же шарлатанов и организаторов! Долой их кольца, цепи, крюки и клещи! Долой их искусственные системы! Долой прихоти государственных администраторов, их социализированные проекты, их централизацию, их тарифы, их государственные школы, их государственные религии, их свободный кредит, их банковские монополии, их регулирование, их ограничения, их выравнивание посредством налогообложения и их благочестивые морализаторства!

И теперь, когда законодатели и благодетели так тщетно навязали обществу столько систем, пусть они наконец закончат там, где должны были начать: пусть они отвергнут все системы и попробуют свободу; ибо свобода — это признание веры в Бога и Его дела.

 

Мудрость

Федерик Бастиа

 

Политика

Я не могу законно заставить своих ближних быть трудолюбивыми, трезвыми, бережливыми, щедрыми, образованными или благочестивыми; но я могу заставить их быть справедливыми.

По той же причине коллективная сила не может быть законно использована для воспитания любви к труду, трезвости, бережливости, щедрости, знаниям, религиозной вере; но она может быть законно использована для содействия установлению справедливости, для защиты прав каждого человека.

Попробуйте представить себе систему труда, навязанную силой, которая не является нарушением свободы; перераспределение богатства, навязанное силой, которое не является нарушением прав собственности. Если вы не можете этого сделать, то вы должны согласиться с тем, что закон не может организовать труд и промышленность, не организуя несправедливость.

Несчастная страна, где священные силы, призванные защищать права каждого человека, извращаются ради нарушения этих прав.

Стоит ли мне говорить о развращающей безнравственности, которая проникает в вены всего политического организма, когда, по сути, закон ставит себя на службу всякому хищническому порыву? Посетите заседание Национального собрания, когда на повестке дня стоят бонусы, субсидии, награды, ограничения. Посмотрите, с какой бесстыдной алчностью каждый пытается обеспечить себе свою долю грабежа — грабежа, к которому он, как частное лицо, опозорился бы опуститься.

Как могут люди винить себя в своих бедах, если их убедили в том, что по природе своей они инертны, что источник всех действий, а следовательно, и всей ответственности, находится вне их самих, в воле суверена и законодателя?

Некоторые страны, кажется, особенно подвержены правительственному грабежу. Это те, в которых люди, не верящие в собственное достоинство и способности, чувствовали бы себя потерянными, если бы ими не управляли и не руководили на каждом этапе их жизни. Я видел страны, где люди считают, что сельское хозяйство не может развиваться, если правительство не поддерживает экспериментальные фермы; что скоро не останется лошадей, если правительство не будет предоставлять конезаводы; что отцы не будут давать своим детям образование или будут учить их только безнравственности, если правительство не решит, чему следует учиться.

Люди начинают понимать, что государственный аппарат обходится дорого. Но они не осознают, что это бремя неизбежно ложится на них самих.

Когда государство обременено налогами, нет ничего сложнее, я бы сказал, невозможнее, чем взимать их поровну. Статистики и налоговые органы даже не пытаются этого делать. Однако еще сложнее переложить налоговое бремя на плечи богатых. Государство может иметь избыток денег только за счет отъема у всех, и особенно у масс.

В стране, где ни один закон не может быть принят путем голосования и ни один налог не может быть наложен иначе как с согласия тех, кем закон должен управлять и на кого должен ложиться налог, общество может быть ограблено только в том случае, если его сначала обманут. Наше невежество — это сырье для любого вымогательства, которое совершается против нас, и мы можем быть уверены заранее, что каждый софизм является предвестником акта грабежа. Мои друзья, когда вы обнаружите софизм в петиции, крепко держитесь за свой кошелек, ибо можете быть уверены, что именно к этому стремятся просители.

В сфере государственного управления может случиться так, что чиновники получают услуги от граждан, не оказывая услуг взамен; в этом случае налогоплательщик терпит убытки, независимо от того, какие иллюзии может создавать обращение банкнот.

... у государства нет собственных ресурсов. У него нет ничего, оно ничего не имеет, чего бы оно не отнимало у рабочих. Поэтому, когда оно вмешивается во всё, оно подменяет прискорбную и дорогостоящую деятельность своих собственных агентов частной деятельностью.

...мы должны подождать, пока не научимся на собственном опыте — возможно, на жестоком опыте — доверять государству чуть меньше и человечеству чуть больше.

.правительство предлагает излечить все беды человечества. Оно обещает восстановить торговлю, сделать сельское хозяйство процветающим, расширить промышленность, поощрять искусство и литературу, искоренить бедность и т. д. и т. д. Все, что нужно, — это создать несколько новых правительственных учреждений и оплатить работу еще нескольких бюрократов.

Государство также подчиняется закону Мальтуса. Оно стремится расширяться пропорционально своим средствам существования и жить сверх своих возможностей, а средства, в конечном счете, — это не что иное, как сущность народа.

Экономика

«В поте лица твоего будешь есть хлеб». Но все хотят как можно больше хлеба и как можно меньше пота.

...некоторые люди прибегают к закону, чтобы ограничить естественные права на эту свободу, которыми обладают другие люди. Такое грабеж называется привилегией или монополией.

Это называется. братством: «Ты создал, я — нет; мы товарищи; давай поделимся». «Ты владеешь чем-то, я — ничем; мы братья; давай поделимся».

Пусть купец начнет продавать свой товар, руководствуясь принципом братской любви, и я не дам ему и месяца, прежде чем его дети окажутся в нищете.

Действительно, удивительно, что люди стремятся принимать законы, чтобы свести на нет неприятные последствия, которые влечет за собой закон ответственности. Неужели они никогда не поймут, что не устраняют эти последствия, а лишь перекладывают их на других? В результате - чем больше несправедливости, тем меньше морального урока.

В цивилизованных странах беднейшие слои населения намного превосходят беднейшие слои диких народов. Они уже достигли такого уровня, почему бы им не подняться ещё выше?

Нынешний уровень потребления, которым пользуется честная и трудолюбивая семья рабочего класса, нас не удивляет, поскольку привычка приучила нас к этой странной ситуации. Однако, если бы мы сравнили уровень жизни, которого достигла эта семья, с тем, который был бы ей уготован в гипотетическом социальном порядке, из которого была бы исключена конкуренция, ... мы бы поняли, что свобода, несмотря на все все еще существующие ограничения, сотворила чудо настолько долговечное, что именно поэтому мы не осознаем его.

Мы наделены способностью сравнивать, судить, выбирать и действовать соответственно. Это означает, что мы можем прийти к правильному или неправильному суждению, сделать правильный или неправильный выбор — факт, о котором всегда полезно напоминать людям, когда мы говорим им о свободе.

...неужели так сложно позволить людям экспериментировать, действовать на свой страх и риск, выбирать, совершать ошибки, исправлять их, учиться, работать вместе, распоряжаться своей собственностью и своими интересами, действовать самостоятельно, на свой страх и риск, на свою ответственность? Разве мы не видим, что именно это делает их людьми? Должны ли мы всегда исходить из роковой предпосылки, что все, кто управляет, — это хранители, а все управляемые — подопечные?

Что касается меня, мне кажется, существует связь между стремлением, которое побуждает всех людей к улучшению своего материального, интеллектуального и нравственного положения, и способностями, которыми они наделены для реализации этого стремления.

Следовательно, я хотел бы, чтобы каждый человек имел на свою личную ответственность свободное распоряжение, управление и контроль над своей личностью, своими поступками, своей семьей, своими делами, своими связями, своим интеллектом, своими способностями, своим трудом, своим капиталом и своим имуществом.

Посоветуйте мне, но не навязывайте мне свое мнение. Я буду принимать решение на свой страх и риск ; этого достаточно, а вмешательство закона было бы тиранией.

...поскольку свобода по-прежнему священна и обладает силой будоражить сердца людей, ее враги хотели лишить ее имени и престижа и, переименовав ее конкурентку , вывели бы ее на жертвоприношение, в то время как ликующие толпы протягивали бы руки, чтобы принять свои цепи рабства.

Конкуренция — это всего лишь отсутствие угнетения.

...эгоизм — это неукротимая индивидуалистическая сила внутри нас, которая подталкивает нас к прогрессу и открытиям, но в то же время склоняет нас к монополизации наших открытий. Конкуренция — это не менее неукротимая гуманитарная сила, которая вырывает прогресс, как только он достигается, из рук отдельного человека и передает его в распоряжение всего человечества. Эти две силы, которые, рассматривая их по отдельности, вполне могут вызывать сожаление, работают вместе, создавая нашу социальную гармонию.

Благодаря обмену, процветание одного человека приносит пользу всем остальным.

...если принуждение принимает бесчисленные формы, то свобода имеет только одну. И снова свободная и добровольная передача услуг от одного человека другому может быть определена простыми словами: «Дай мне это, и я дам тебе то. Сделай это для меня, и я сделаю то для тебя».

В такой стране, как Соединенные Штаты, где право собственности поставлено выше закона, где единственная функция полиции — защита этого естественного права, каждый человек может с полной уверенностью посвятить свой капитал и труд производству. Ему не нужно бояться, что его планы и расчеты будут в любой момент нарушены законодательной властью.

Социальные инженеры

...Одно из самых печальных зрелищ, которое может предстать перед любым, кто любит человечество, — это зрелище продуктивного века, который всеми силами стремится заразить себя — посредством образования — мыслями, чувствами, заблуждениями, предрассудками и пороками нации грабителей. Наш век часто обвиняют в непоследовательности, в неспособности показать какую-либо связь между идеалами, которые он провозглашает, и образом жизни, которого он придерживается. Критика справедлива, и я считаю, что здесь я указал на главную причину, по которой такая ситуация сохраняется.

К сожалению, в наше время стало распространенным стремлением наделить чистые абстракции собственной жизнью, представить себе город вне людей, живущих в нем, человечество вне отдельных людей, составляющих его, целое вне его составных частей, коллективную жизнь без отдельных единиц, которые его составляют.

Может ли человечество ежедневно в течение года устанавливать новые основы для собственности, семьи, труда и обмена? Может ли оно рисковать изменением общественного порядка каждое утро?

В мире слишком много «великих» людей; слишком много законодателей, планировщиков, основателей обществ, лидеров наций, отцов-основателей своих стран и т. д. Слишком много людей ставят себя выше человечества, чтобы направлять его шаги; слишком много людей посвящают свою жизнь заботе о человечестве.

Как мы видели, законодатель, согласно представлениям древних, находится в таком же отношении к человечеству, как гончар к глине. К сожалению, когда преобладает эта идея, никто не хочет быть глиной, и все хотят быть гончаром.

Признаюсь, я отношусь к тем, кто считает, что выбор, импульс должны исходить снизу, а не сверху, от граждан, а не от законодателей; и противоположная доктрина, как мне кажется, ведет к уничтожению свободы и человеческого достоинства.

...когда закон, посредством своего необходимого агента, силы, навязывает систему труда, метод или предмет образования, веру или религию, его воздействие на людей перестает быть негативным, а становится позитивным. Он подменяет волю законодателя их собственной волей, инициативу законодателя — их собственной инициативой. Им больше не нужно советоваться, сравнивать, предвидеть; закон делает все это за них. Интеллект становится бесполезным дополнением; они перестают быть людьми; они теряют свою личность, свою свободу, свою собственность.

Поэтому давайте не будем претендовать на то, чтобы всё свергнуть, всё упорядочить, стремиться освободить всех, людей и вещи, от действия законов, которым они по природе своей подчиняются. Давайте не будем выставлять себя на посмешище, предлагая изменить человечество, как если бы мы стояли в стороне от него, от его ошибок и недостатков.

Если неразумными методами вы освобождаете людей от ответственности за их поступки, их всё ещё можно обучать теории, но уже не на основе опыта. И я не уверен, что обучение, не подкреплённое опытом, не опаснее самого невежества.

Между тем, социализм зашёл так далеко в своём безумии, что объявил об исчезновении всех бед общества, хотя и не всех бед отдельного человека. Он ещё не осмелился предсказать, что человек достигнет точки, где страдания, старость и смерть будут искоренены.

Сторонников единства очень много, и это понятно. По воле провидения, мы все верим в собственное суждение и считаем, что в мире существует только одно правильное мнение, а именно наше собственное. Поэтому мы думаем, что законодатель не мог бы поступить лучше, чем навязать его всем; и, чтобы быть в безопасности, мы все хотим быть этим законодателем.

Но как только законодатель избран и освобожден от своих предвыборных обещаний, о, тогда его язык меняется! Нация возвращается к пассивности, к инерции, к небытию, а законодатель приобретает черты всемогущества. Его изобретение, его направление, его импульс, его организация. Человечеству ничего не остается, кроме как позволить всему происходить; час деспотизма настал.

С какой именно и определенной целью сегодня все граждане должны быть проштампованы, подобно монетам, одним и тем же изображением?

...На каком основании их будут отливать в одну и ту же форму? И кто будет обладать этой формой ? Ужасный вопрос, который должен заставить нас задуматься. Кто будет обладать этой формой ?

Собственность — это неизбежное следствие человеческой природы.

В полном смысле этого слова человек рождается собственником , потому что он рождается с потребностями, удовлетворение которых необходимо для жизни, и с органами и способностями, использование которых необходимо для удовлетворения этих потребностей. Способности — это лишь продолжение личности; а собственность — это не что иное, как продолжение способностей.

Вмешательство в свободу человека - это не только причинение ему вреда, унижение его; это изменение его природы, лишение его, по мере осуществления такого угнетения, способности к самосовершенствованию; это лишение его сходства с Творцом, подавление в нем благородного дыхания жизни, которым он был наделен при сотворении.

Будущее

Любая попытка уклониться от ответственности — это посягательство на справедливость, свободу, порядок, цивилизацию или прогресс.

...господа, организуйте промышленность в той мере, в какой вам угодно. Но мы, со своей стороны, позаботимся о том, чтобы вы не организовывали грабежи .

Монополии поддерживаются не монополистами, как многие думают, а теми, кто их монополизирует.

Когда ошибочное общественное мнение почитает презренное и презирает честное, наказывает добродетель и вознаграждает порок, поощряет вредное и препятствует полезному, одобряет ложь и подавляет истину безразличием или оскорблением, нация отворачивается от прогресса, и её восстановление возможно только через ужасные уроки катастрофы.

Когда образование посеяло смертоносное семя в почву общественного мнения, в политическом организме возникает сила самосохранения, vis medicatrix , которая позволяет ему, наконец, после многих страданий и слез, избавиться от пагубного микроба, которым он был заражен.

Что такое свобода? Это совокупность всех наших свобод. Быть свободным, беря на себя ответственность за свои поступки, думать и действовать, говорить и писать, трудиться и обмениваться, учить и учиться — только это и есть свобода.

Я ни с кем не заключал союзов; я не присоединился ни к одной из сторон. По каждому вопросу я голосовал в соответствии со своей совестью.

 

Книга и Автор

Когда рецензент хочет особо отметить книгу, он предсказывает, что её будут читать и «через сто лет». «Закон » , впервые опубликованный в виде брошюры в июне 1850 года, существует уже более 150 лет. И поскольку его истины вечны, его будут читать и через столетие.

Фредерик Бастиа (1801-1850) — французский экономист, государственный деятель и писатель. Большую часть своих работ он написал в годы, предшествовавшие Февральской революции 1848 года и непосредственно последовавшие за ней. Это был период, когда Франция стремительно двигалась к полному социализму. Будучи депутатом Законодательного собрания, г-н Бастиа изучал и разъяснял каждое социалистическое заблуждение по мере его появления. Он объяснял, как социализм неизбежно должен выродиться в коммунизм. Но большинство его соотечественников предпочли игнорировать его логику.

Закон приводится здесь снова, потому что сегодня в Америке сложилась та же ситуация, что и во Франции 1848 года. Те же социалистическо-коммунистические идеи и планы, которые тогда были приняты во Франции, сейчас распространяются по Америке. Объяснения и аргументы, выдвинутые тогда г-ном Бастиа, — слово в слово — в равной степени актуальны и сегодня. Его идеи заслуживают серьезного внимания.

Перевод

Леонард Э. Рид (1898-1983) ответственен за повторное открытие классического эссе Бастиа «Закон» . Через несколько лет после основания FEE г-н Рид перевел книгу с оригинального французского на современный разговорный английский. Новым переводчиком он выбрал Дина Рассела, тогдашнего сотрудника Фонда.

Перевод «Закона» XIX века , выполненный в 1853 году в Англии неизвестным современником г- на Бастиа, представлял большую ценность в качестве проверки этого перевода. Кроме того, работа декана Рассела была проверена Бертраном де Жувенелем (1903-1987), известным французским экономистом, историком и писателем, который также прекрасно владел английским языком. Г-н де Жувенель внес множество ценных исправлений и предложений.

Вводные слова и выделенные курсивом слова в этой книге были предоставлены г-ном Бастиа. Все подзаголовки и текст в скобках были предоставлены переводчиком.